Напряжение 1-7. Компиляция (СИ), стр. 563
— Имя? — Напряженным тоном произнес я.
— Не знаю. — Отрицательно замотал он головой и виновато посмотрел наверх.
— Вы же были, когда они представлялись!
— Они вообще не представлялись! Зашли вдвоем пять минут назад прямо через защиту отеля, сказали, что к вам и сразу поднялись наверх! Один — огромный такой, как медведь!
— Твою же… — рванул я по лестнице наверх, отмахнувшись от попыток Рауля оправдаться.
Потому что я знаю человека таких габаритов, который спокойно проходит через защиту, созданную для Шуйских. А второй… Вторая… А у меня еще там духами пахнет!
Виною тому неправильно поставленная стопа или незалеченная травма, но к третьему десятку ступеней нога вновь начала отдавать болью.
Первый гость ожидал на изгибе третьего пролета, ведущего на четвертый этаж. Вернее, он весь пролет и перегораживал — широкий, чуть сутулый из боязни низких и таких хрупких потолков, Шуйский Артем вид имел миролюбивый и слегка виноватый.
— Прошу, не обижайся, но я должен был это сделать. — Поднял он руки раскрытыми ладонями ко мне, стараясь успокоить.
С его плаща из серой кожи стекали капли — за окном был дождь. В расстегнутом вороте поверх рубашки был виден широкий медальон из золота с вычеканенным гербом Шуйских — лучший документ в любом городе мира.
Я же молча смотрел за спину Артема, прозрачно намекая, что самое время посторониться и дать пройти.
— Я обязан был привезти человека, способного уберечь тебя от безумств. — Пытался он быть убедительным.
— Где моя жена?
— Так… В Румынии, — растерялся он буквально на мгновение. — Там ни связи, ни интернета. Ей никто ничего не говорит. Уверена, что с тобой все хорошо, и ты в тюрьме… Подожди. Ты решил, что я Нику привез? С ума сошел? Она же беременная!
— Тогда кто там?
— Завуч. Школьный. Руслан Артемьевич.
— А-а… Привет ему. — Я развернулся и принялся спускаться вниз по лестнице.
— Стоять. — Легла на плечо широкая ладонь. — Максим, вернись и прими свою судьбу. Он никуда не уедет.
Постоял некоторое время на лестнице, переживая нахлынувшую волну чудовищной несправедливости — ощущение, всякий раз сопровождавшее мою встречу с завучем. Да, обычно до этой встречи что-то горело, взрывалось, падало, пропадало и находилось у меня дома. Но никогда все обстоятельства дела не изучались полностью! Я даже как-то ходил к нему с адвокатом — и что бы вы думали? Он даже адвоката заразил своим скептицизмом! Дескать, нашедшийся автобус с конструкторами Аэрбасса — это не повод для радости! Весь мир ищет — а они живые, здоровые, работают на нашей даче, ягоды свежие едят… Но нет — постоянная критика. И эти люди сами жаловались на проблему космической программы княжества!
— Я, кстати, ногу себе повредил… Может, я потом с Русланом Артемьевичем встречусь? И справку от врача принесу.
— А как ногу повредил? — С заботой поинтересовался Шуйский. — Руслан Артемьевич спросит.
— Забыли про ногу. — Я с невозмутимым видом развернулся и принялся подниматься по ступеням.
Правда, последние шаги уже откровенно подкрадывался ближе, стараясь не шуметь.
В гостиной комнате четвертого этажа мало чего изменилось с прошлого вечера: разве что стоял над закрытым гробом Руслан Артемьевич в расстёгнутом черном пальто и с великой скорбью на него смотрел.
— Я знал, знал, что так произойдет. — Шептал он, с тоской проводя подрагивающими ладонями над лакированным деревом. — Это моя ошибка…
Позади меня звучно откашлялся Артем.
Руслан Артемьевич встрепенулся и посмотрел в нашу сторону.
— Самойлов, вы почему не в гробу? — Строго уточнил он у меня.
— Виноват, исправлюсь! — Браво рапортовал я, выпрямившись с руками по швам.
— Отставить!
Руслан Артемьевич заложил руки за спину, поджал губы и мрачно смотрел на нас Артемом.
Думать, что на Артема тоже — было как-то спокойнее.
— Самойлов, что вы обещали мне на выпускном?
— Э-эм. Вспомнить, где кейс с ураном, который я не брал?
— Вторым пунктом!
— Не устраивать войну.
— Вот именно! И что я вижу сейчас?!
— Но это не я! — Возмутился уже совершенно искренне.
— А кто обещал принять в ней участие во вчерашних новостях?! — Гремел строгий голос, усиленный неплохой акустикой помещения. — Разве этому мы тебя учили?
Вообще-то этому и учили, но я предпочёл маску покаяния и скорби, подсмотренной на картине Федора Решетникова. Обычно эта форма мимики уменьшала время до вызова родителей в школу. Впрочем, ближайший родственник ходил где-то по городу и собирался убить местных хозяев…
— Я просто…
— Не оправдывайтесь, Самойлов!
Подавив тяжкий вздох, я приготовился минут десять разглядывать и подсчитывать орнаменты на обоях за спиной завуча. Между прочим, в нашей школе в кабинете директора были две тысячи одиннадцать вертикальных линий и двести сорок завитушек — в последний раз. Время от времени обои переклеивали — иначе я бы там рехнулся за пять лет.
— … и хватит подсчитывать завитушки на обоях!
Я аж вздрогнул и с опаской посмотрел на Руслана Артемьевича.
— Вы хоть понимаете последствия содеянного вами?
— Моего деда не убьют? — Осторожно предложил я версию.
— Причем здесь сеньор ДеЛара? — удерживая в глазах эмоцию, которая все эти пять лет безумным образом сочетала ярость и заботу обо мне, выговаривал мне он. — Вы собрали под одной крышей двадцать благородных княжичей! Вытащили на эту войну!
— Им напомнили о долге, — попытался я уточнить.
— И теперь они на вашей войне, под вашим руководством, Самойлов. — Сменил Руслан Артемьевич тон на зловеще-мрачный. — И что же я увидел сегодня, всего лишь зайдя в здание?
Я предпочел отмолчаться. Хотя бы потому, что первым попавшимся ему человеком был разыскиваемый преступник.
— Я увидел разруху, Самойлов. Где часовой? — Вкрадчиво продолжил завуч. — Почему нас никто не остановил и позволил пройти внутрь? А тот единственный человек — без вопросов указал, где вы живете? Что я увижу, пробыв тут еще час? Самойлов, я вас спрашиваю!
Но до того, как успел раскрыть рот, открылась дверь в спальню, откуда вышел закутанный в темный бархат занавески князь Давыдов, разглядывая бутылку вина.
— Кто-нибудь видел штопор в этой дыре? — Попытался он уцепить зубами слишком сильно загнанную в бутылку пробку, и с удивлением уставился на гостей.
Надо сказать, в этот момент у него еще и удалось ухватиться за пробку.
— Алкоголизм, — зловеще прокомментировал завуч. — Моральное разложение.
— Вот кстати о моральном раздражении. — Оставил Давыдов бутылку в покое и с возмущением обратился ко мне. — С утра я обнаружил молодую парочку в своем гробу. Это недопустимо!
Ага, вот откуда запах духов…
— Вино тоже появилось после этого происшествия? — Меланхолично уточнил я, стараясь не смотреть на завуча.
— Оно лежало здесь на кресле! — Обернулся господин полковник к указанному предмету интерьера.
— Полагаю, если эти два события связаны, то штопор внутри гроба. — Терпеливо предположил я.
И слегка вздрогнул, когда крышка немедленно рухнула вниз, слегка смягченная ворсом ковра.
— Вы были правы, ротмистр! — Возликовал Давыдов, перегнувшись через край, поерзав там рукой и, вытащив нужное, принявшись откручивать пробку на винной бутылке.
На побагровевшего Руслана Артемьевича было жутковато смотреть.
— А вы, простите, кто? — Мягким тоном уточнил завуч у Давыдова.
Он таким тоном кодировал несознательных посторонних людей от пьянства и курения на спортивной площадке школы.
— Я? Я — гусар! — Был крепок господин полковник, но манипуляции с вином все-таки прекратил.
— Где форма? Почему босиком без сменной обуви? Как фамилия? Кто старший по званию?
— Так я и есть старший по званию, — замялся господин полковник. — Полковник Лейб-гвардии гусарского Его величества полка князь Давыдов! — Вытянулся он во фрунт, но щелкать пятками босиком постеснялся.