Напряжение 1-7. Компиляция (СИ), стр. 538

Император проследил, как закрываются двери за посетителями, и взглядом велел встать Первому советнику перед собой.

— Вы хоть понимаете, Черниговский, что нам скажут наши зарубежные кредиторы? — Дрожал от гнева голос Его величества. — Мы закладывали в ставку льготного займа условие, что ДеЛара не покинет крепости! Вы представляете себе объем неустойки?

— Ваше величество, я не слышал, чтобы мертвецы предъявляли претензии. — Выглядел он бесстыдно-невозмутимо для того кошмара, вызванного собственной близорукостью и небрежением долгом.

И, пожалуй, это был первый его крупный провал за время службы.

— Что вы только что сказали? — изумился государь. — А у кого, уж вы мне поведайте, нам тогда занимать деньги?! У мертвецов?!

— С некоторых пор, у нас огромные резервы для внутренних займов, ваше величество. Любой клан из списка помилованных будет счастлив профинансировать нас под самый незначительный процент.

— М-да? — вновь тронул мочку уха Его величество, но на новый отпечаток макияжа на ткани не обратил уже ни малейшего внимания.

— По предварительным данным, нам легко ссудят на два-три расходных бюджета уровня прошлого года… И еще хватит на закладку нового авианосца.

Заманчиво.

— И, ваше величество, — заговорческим шепотом произнесли ему. — Они прямо-таки настаивают, что можно не отдавать.

— Тем не менее, наши внешние обязательства подтверждены моим словом. — Нахмурился Император.

— Какая радость, что эти бесстыдные беглецы из Биена не имеют к вам, ваше величество, никакого отношения. Этих убийц, из-за которых станет некому отдавать золото и деньги, мы жестоко осудим на страницах газет вместе со всей просвещенной общественностью!

— Они не справятся, — уже с сожалением вздохнул государь. — Хотя я бы пожелал бы им удачи, — позволил он себе немного искренности.

Все-таки, кредиты выдавались под залог некоторых обязательств, ограничивающих в ряде вопросов даже волю самодержца…

— Но ежели справятся, им придется отрубить головы, — погрустнел Первый Советник.

— Ежели справятся, я их помилую и к сердцу прижму!

— Когда знаешь, что можно вернуться домой — это вдохновляет, ваше величество.

— Тогда распорядитесь передать мои слова. Тайно. — Зажегся азартом государь. — Но это — исключительный случай! Более — никакой пощады, слышите?! Головы лишатся, что один, что другой!

— Ваше величество, лучше бы в следующий раз четвертовать. — Скромно уточнили в ответ.

— Это еще почему? — Нахмурился император.

— Так случилось, государь, что цесаревич Сергей Дмитриевич обещал Максиму ДеЛара повесить его, ежели тот покинет тюрьму под Кремлем. Но тот использовал свой проступок в благих целях, встал на защиту трона и помог исцелить принца Ивана. Со стороны цесаревича было бы черной неблагодарностью вздернуть юношу, и он миловал его. Однако в народе считают, что беглеца повесили — ведь цесаревич способен отступиться от слова лишь в исключительных случаях. Мы же не могли поведать народу о мотивах, затрагивающих внутренние интересы семьи. Поэтому ДеЛара Максим получил прозвище «висельник», как переживший собственную казнь через повешение.

— И для чего мне вся эта лекция?

— Полагаю, никто не удивится, если и усечение головы тоже никак не скажется на здоровье княжича ДеЛара. В этом случае, мы так же можем не оглашать ваши мотивы, государь. Но ежели снова пообещаем отрубить ему голову, к легенде появятся вопросы.

— Экий он у вас бессмертный получается, — хмыкнул Император, с довольным видом поднимаясь с трона.

Немедленно приказав отменить все съемки на этой неделе и вызвать ему чиновников морского ведомства — раз уж такая оказия, то откладывать строительство авианосца было бы просто преступно!

На оставшегося за спиной Первого Советника он не обратил внимания — этот, когда понадобится, вновь появится за спиной.

Равно же не услышал его слова, произнесенные тихим голосом.

— Однако же, «Бессмертный» куда лучше, чем «Висельник». - усмехнулся под нос Иван Александрович Черниговский и напряженно посмотрел на запад через верхний ряд окон Андреевского зала.

Будто бы пытаясь разглядеть в алых тонах близкого вечера нечто далекое — в сотнях и сотнях километров отсюда.

Хорошее прозвище. Осталось выжить в кровавой мясорубке под Любеком, чтобы получить его даром.

Меблированный закуток на четвертом этаже неброского здания по Трубной улице бил по обонянию запахами пота и пролитого вина. Слегка тянуло молью от штор, плотно закрывающих окна. Впрочем, стекла этого вертепа, прозванного отчего-то светским салоном, все равно были выкрашены белой краской — это его светлость граф Михаил Андреевич Ломов заметил еще с улицы, стоя под серым январским небом.

Глаза некоторое время привыкали к темноте, подсвеченной прямоугольным лепестком света из коридора. Ничего, кроме огромной кровати и опрокинутого на пол кресла внутри не было — не считая запахов и могучего храпа, из кровати происходящего.

— Он здесь, ваша светлость, — угодливо поклонился за спиной Ломова напомаженный распорядитель салона. — Я же говорил вам, его сиятельство отдыхает.

Голос этот тщательно скрывал злорадство и, одновременно, облегчение — никто не заберет ценнейшего клиента. А раз тот останется, то и вся публика, беспробудно гулявшая на прочих трех этажах, продолжит тратить деньги в его заведении.

Самого Ломова вообще запускали в салон крайне неохотно — спрашивали какие-то членские карты и имена поручителей. Будто не достаточно мундира лейб-гвардии Гусарского Его Величества полка на его плечах. Могли, в общем-то, и выставить; поговаривают — покровители у салона на самом высшем уровне, и могут поругаться даже с графом. Но в этот раз как никогда кстати оказался кортеж из дорогих машин за плечами у Михаила Андреевича, а так же масса хмурого вида людей, высыпавшего на улицы, стоило появиться намеку на словесную перепалку.

Часть из этих машин принадлежала лично Ломову — достались вместе с городом, титулом и фразой «годовой доход». По одной выделили невесты, которых у новоиспеченного графа было ровным счетом две. Остальная часть кортежа, почти перегородившего узкую улочку, была придана во исполнение важного поручения — найти князя Давыдова и кое-что ему передать. Хозяева этих машин точно знали, что могут быть проблемы — они же разузнали адрес места. И вот с ними уже ни у кого не возникло бы желания ссориться — неказистые деревянные таблички с грубоватым орнаментом вместо номеров могли принадлежать только одной структуре, покровители которой били покровителей салона, как туз — валета.

— Как включается свет? — Не оборачиваясь, бросил граф.

— Сию секунду, ваша светлость! — Защелкали переключателем справа от двери.

Впрочем, безо всякого толку. Не мудрено — на потолке обнаружился лишь голый крючок для люстры с варварски вырванной проводкой. Сам источник света, видимо, валялся где-нибудь еще.

— Фонарь, ваша светлость, — с почтением шагнул к Михаилу Андреевичу свитский и вручил ему небольшой пластиковый цилиндр.

Были теперь у графа Ломова и четверо свитских — которым он платил из собственного кармана. Суммы, для него прежнего, выходили чудовищные — но на практике оказалось невероятно удобно, когда за спиной всегда находятся исполнительные и крайне неглупые люди. Более того, на том уровне, куда его закинуло, без них было бы попросту невозможно работать — свитские хранили в своей памяти огромный пласт информации, стратегической и текущей, и обладали способностью выдавать готовое знание из набора цифр, когда это было необходимо. Ну или могли передать фонарик.

Труднее всего было перестать благодарить всякий раз, когда свитские просто выполняли свою работу. А работа их — дополнять господина, предугадывать его желания, быть его левой рукой и записной книжкой. Не станешь же хвалить себя — так и они первое время недоумевали, но потом вежливо разъяснили Михаилу Андреевичу все детали. Ведь «спасибо» граф говорит им всякий раз, когда они оказываются полезны.