Напряжение 1-7. Компиляция (СИ), стр. 519
Иван Александрович Черниговский видел города, объятые огнем — задыхался без воздуха, рвал легкие жаром близких пожаров и бил наотмашь, не жалея сил. И так же били по нему, обращая в руины целые кварталы.
Они все, кто шел сейчас по Москве в сторону Кремля, были способны вернуть ему эти воспоминания. Но кто им простит такую победу?
Дрогнул воздух, донеся точечный удар — аккуратный, бережный. Потому что иначе нельзя.
«Здесь вообще воевать нельзя», — скрипели зубы Ивана Александровича.
Кто первый, словно опомнившись, станет доставать детские рисунки из огня, в ужасе понимая, что сотворил? Кто начнет тушить пожары и уводить воду от фундаментов древних построек?
Упрямство и страх вели людей на приступ. Зачем прошлое людям, у которых не будет будущего? — хорохорились они, раздвигая плечи ради драки — замахивались и будто теряли все силы…
Вспыхнула солнечным светом водная спица, пробившая плотные небеса и твердь в районе Арбатской площади. А оттуда с раскатом сошедшей лавины точечно ответили лентой бирюзового цвета, уткнувшейся в Рогожское кладбище.
Но зачем победителям будущее, если в нем не будет прошлого? Ведь каждая из сторон сохраняла этот город для себя.
С тоскливым стоном в небо над Кремлем вытянулся лепесток воды, осушая русло Москва-реки, и с тысячетонным грохотом обрушился вниз, подминая под собой комплекс зданий. Мутная вода вспыхнула изнутри северным сиянием, и из-под схлынувшей волны показались нетронутые постройки.
И только Кремль, казалось, было не жалко никому. Потому что крепкий, наверное. Или это был способ достучаться до хозяев, потребовать, чтобы услышали их и вышли?
Но пока что на окружающее безумие смотрели лишь нынешние владельцы клановых башен в углах кремлевских стен.
Если бы у Ивана Александровича была там башня, он бы тоже с неприятным холодком в груди предполагал, что сдастся первым — личная защита или Кремлевская. Впрочем, нет. Он выбрал бы сторону до этого. Как выбрал сейчас.
В двух десятках метров впереди двигалась та, кого он назвал своей госпожой. Та, которую по его воле похитили и держали в тюрьме. Та, что нашла в себе сожаление и милосердие к старику, которого опоили зельем — так сказал ей Самойлов, а она поверила. Хотя сам Иван Александрович до сих пор не знал, сколько в его прежних поступках было влияния снадобий, которыми его потчевала подколодная жена, а сколько — его собственной воли и жажды власти.
В миг, когда ему предложили должность Первого советника, он понял, что вновь теряет ориентир.
Но был в памяти взгляд девчонки в метро, что видела в нем старика-инвалида в приличной, хоть и помятой одежде — заслуженного человека, побитого судьбой. Каким сам Иван Александрович хотел себя ощущать — помнить об этом, напоминать себе.
А теперь есть взгляд госпожи, что позволит ему пересобрать свою личность вокруг чужой веры в самого себя. Найти в служении рецепт, как убрать наносное и сковать оставшееся в монолит без примесей и шлака. Да, он не будет прежним — но он не хотел им быть. Ведь нет сына, что заметил бы изменения. Нет друзей и жены, привычных к его характеру. Нет верного слуги, которого он убил своими руками. Нет никого и ничего — кроме девчонки, мыслящей контрастами белого и черного. Она знает, как должен выглядеть настоящий князь из былин, книг и преданий. И ведает, каким он быть не должен — из собственного прошлого. А значит, поможет удержаться от самого тяжкого, что может быть в жизни князя, лишенного княжества — недостойной смерти. Ведь любая гибель, принятая на службе наивной, чистой госпожи — это хоть и глупо, но благородно.
Так было до того момента, как у госпожи не зажглись золотом глаза.
Сила Крови просыпается по-разному. Обычно, в детстве, под присмотром наставников, не допускающих, чтобы сонм памяти и голосов предков смял собственную личность ребенка. Это сложный процесс — ведь так сладко отдаться необоримой мощи, что пробуждается в тебе и кипит, побуждает к действию. У предков были враги — и они желают, чтобы ты смял их и растоптал в пыль, щедро делясь знаниями и Силой. У предков остались вкусы и желания, которым невозможно сопротивляться. И только внешняя помощь способна напомнить о собственных мечтах и смыслах, о друзьях и поставленных целях, о людях, которым дорог ты, а не пробужденные через кровь монстры. Кто-то проигрывает в этой битве, и на короткое время в мире воплощается монстр с тысячью личностей в детском теле — пока его не уничтожат скорбящие родичи. Но большинству удается осознать себя — ведь вокруг так много заботливых лиц, образы которых словно анкеры удерживают сознание под шквалом чужой воли.
Сейчас вокруг госпожи тоже были самые милые люди. Лысое чудовище с золотыми браслетами на руках из свиты Вечного князя Виида. Китаянка, что сменила одежды на родовые одеяния клана Го. Гвардия князей Черниговских в походном ордере под полковыми щитами. Бесполезный знаменосец со штандартом Лейб-гвардии полка, что вышагивал перед ними. И, конечно же, сам Иван Александрович, которого Ника могла помнить, как собственного тюремщика.
Иди, сохраняй свою личность, милая девочка. Все условия — пробивало бывшего князя нервной дрожью.
Потому что Сила Крови — Силе Крови рознь. И какая-нибудь достойная заштатного рода Еремеевых не составила бы ему проблем, ежели вышла бы из-под контроля — смял бы, спеленал, и возможно сохранил жизнь.
Но впереди, вдоль Мясницкой улицы Истлевали фонарные столбы и ограждения, скамейки и объемные вывески, обращаясь в то, что он привычно назвал песком, увидев впервые. Послушное своей госпоже Время крупицами ложилось ей под ноги, перемещая в пространстве.
Пожалуй, мысль умереть благородно оказалась не настолько надежным планом, насколько он полагал. Вот умереть глупо, истлев в безумии древних личностей, завладевших девчонкой — это легко… Как он вообще мог подумать, что Самойлов нашел себе нормальную жену…
Однако был шанс, что Ника удержится. Ведь она тоже неосознанно берегла этот город, не трогая здания и двигаясь ровно по улицам. Но главное — пока что помнила, куда идет и ради кого.
«Хоть бы Самойлова не убили!», — молил он небеса истово, сам себе не веря, что это делает.
С грохотом, возвращая к войне, пронесся левее и выше огненный всполох в два десятка метров диаметром, небрежно разнося на своем пути крыши и стены зданий, обрушивая ротонды старых построек и гулко взорвавшись в районе Покровского монастыря.
«— Они купили Куомо», — констатировала спокойная мысль.
Тут же сменившаяся яростной — чуть ли не до исступления.
«КАК ОН ПОСМЕЛ ТРОНУТЬ МОЙ ГОРОД» — Рыком, исполненным ненависти.
«КАК ОН ПОСМЕЛ ТРОНУТЬ МОЙ ГОРОД» — Дрогнуло небо, растекаясь белесыми кляксами под волей Гагариных и наполнилось стоном серебряного дождя.
Закипело негодованием солнце, пробиваясь через тучи и наполняя капли сиянием гнева Шереметьевых.
Проревела в тон земля, исполненная силой Панкратовых и Мстиславских.
И опережая их всех, расчертил пространство над городом сотканный из молний дракон, целя куда-то в сторону Измайловского острова.
«А я? Как же я?» — Негодованием зашлось в сердце Ивана Александровича, а сам он, от невозможности лично пнуть гада такого, в сердцах сплюнул на землю.
Позади грянуло так, что прямо именины сердца.
«Хана котенку» — проявилась первая улыбка на его лице.
А пожары от чужого лиходейства мигом затушили — как бы не совместными усилиями.
Впрочем, тут же продолжив с азартом культурную войну против друг друга — по засвеченным позициям.
А вот их процессия вынужденно замедлилась и как-то сама по себе встала, руководствуясь движениями госпожи. Потому что на дороге впереди молча стоял огромный медведь — темно-бурый, размером в два танка.
Истлевание замерло перед ним в десятке шагов, окружив по бокам — госпожа явно встречалась раньше с Шуйскими, что было не мудрено. Самойлов водил дружбу с наследником.
Значит, разойдутся мирно — да и союзники, как ни крути.