Напряжение 1-7. Компиляция (СИ), стр. 441

Данное юношей слово не тронуло его сердце. Иногда пытаются спасти для того, чтобы мучения длились годами — и скорбят искренне, если это не удается. Смерть в таких случаях куда милосерднее.

— Ей приказали убить княжича Шуйского. Она не справилась.

— Невозможно, — отрицательно качнул головой Александр Михайлович.

— Возможно, если воткнуть зачарованный клинок себе в живот, — недовольно поморщился его личный враг. — У нее любовь, знаете ли. Признания над парализованным княжичем, романтика и бульварная драма.

— Не смей смеяться над ее памятью!.. — с угрозой произнес старик.

Забывая от горя и ярости, кто он и в каком положении находится. Впрочем, а велика ли для него сейчас разница?..

— И в мыслях не было, — смотрел на могилу юноша. — Мне пришлось втыкать этот клинок в себя, чтобы Целитель захотел лечить заразу. Меня не волновало, что будет с ней, — посмотрел враг на недоуменный взгляд старика, — но княжичу она была дорога, и ее жизнь стоило попытаться спасти.

— Зачем ты это мне говоришь? — фыркнул зло старик. — Желаешь разжалобить? Узнать заказчика? Вера мертва, и мне плевать, что будет с вами всеми. Вероятнее всего, вы сдохнете. Меня это устроит.

— Я говорю тебе это, потому что она жива, — иронично посмотрели на него.

— А это… — невольно посмотрел на надгробие Александр Михайлович.

— Это крест, — пожал юноша плечами. — Так на картах рисуют место встречи. Надо же было сделать так, чтобы ты пришел…

— Где она? — задрожал от волнения голос бывшего князя.

— Где-то в Юго-Восточной Азии, — задумчиво ответили ему. — Я отправил ее к хорошей знакомой, что гастролирует по континенту подальше от меня. Очень осторожный и мудрый человек. С ней Вера будет в безопасности.

— Почему я должен тебе верить? — смотрел на него Наумов пристально, пытаясь уловить оттенок фальши и лжи в словах.

— Мне все равно, веришь ты мне или нет. Желаешь ей добра — не ищи, не наводи справки, приходи на эту могилу и скорби по ее памяти. Ненавидь меня, как раньше. Исходи злобой и старайся навредить. Мне на это наплевать.

— Потом ты попросишь плату? — криво улыбнулся старик. — Службу?

Юноша замер, некоторое время словно вглядываясь в него.

— Мои глаза тебе бы не пошли, — констатировал он, отворачиваясь. — Ты бы в них все равно ничего не увидел. — И юноша зашагал прочь от него.

И с каждым его шагом в старике усиливалось недоумение пополам с надеждой. Неужели его оставят в живых? Вот просто так — оставят дышать под небом? Старик заозирался по сторонам, выискивая неброско одетых людей, которые сейчас его скрутят и потянут в темные пыточные. Но тех тоже не было. Ради чего эта интрига? Почему? Просто так — сказать ему, что с внучкой все в порядке, и уйти? Или это иезуитское мучение, когда Вера умерла, но он станет жаждать с ней встречи? Но это бред — он найдет способ убедиться даже без открытого поиска. Есть способы…

— Я желал отомстить твоему отцу, — сглотнув вязкую слюну, произнес он в спину уходящему. — Было за что, ты знаешь. Но я ошибся. Я ненавидел не тех, кого надо было. Я не понимал этого, пока не стал им служить.

Самойлов остановился и повернулся к нему, глядя с интересом.

— Думаешь, нас завоевали Юсуповы? — оперся старик на трость двумя руками. — Думаешь, за островную гряду в Тихом океане? Я верил в это, назвав правдой. Юсуповы тоже в это верят. Мы дрались и верили, каждый.

— Тогда что есть правда?

— Правда в том, — смотрел на него пристально бывший князь, — что не важно, какие флаги развеваются над твоим городом и какой гимн ты поешь, когда маршируешь в строю. Правда в том, кто владеет предприятиями на твоей земле. Посмотри на Архангельск. Даже Юсуповы верят, что он принадлежит им, — зло усмехнулся Наумов.

Юноша медленно кивнул, принимая к сведению.

— Если сможешь, прости меня, — выдохнул старый, уставший голос. — Если сможешь найти за что… — горько усмехнулся он.

— За кого… — произнес юноша перед тем, как в несколько шагов скрыться в подъехавшем автомобиле.

Старик проводил кавалькаду из трех черных седанов. Поймал заинтересованный взгляд давешнего дельца и качнул головой, призывая подойти.

— Могилу обустроить, сделать ограду. Памятник заменить. Землю оформить в вечную аренду. Цветы менять каждые три дня. Денег не жалеть, — диктовал он мужчине, с растущим энтузиазмом внимавшему каждому новому его слову. — Мне для моей внучки ничего не жалко.

— Такая потеря… — скорбно соглашался делец, быстро делая записи в блокнот. — Желаете нанять плакальщиц?

— Я озадачусь сам. Рыдать будут в другом месте.

Глава 18

При свете дня разрушения, вызванные отчаянием и яростью Шуйского-младшего, выглядели куда драматичнее. Рассеянное освещение облачного полдня только подчеркивало темный провал в разрушенном внешнем фасаде больницы, протянувшийся на три этажа вверх и столько же вширь; угрюмость выщербленных бетонных стен в два метра толщиной напоминала развалины взятой штурмом крепости, а чернота пятен после стихийных пожаров, давно уже потушенных, но оставивших на фасаде длинные росчерки сажи, заставляла даже ко всему равнодушных москвичей задерживаться подле и задумчиво рассматривать поврежденное крыло давно знакомого здания.

— Газ взорвался, — убедительно объяснял зевакам старичок в неприметной куртке, фуражке и массивных очках.

И только если вглядеться повнимательнее, можно узнать в нем замначальника безопасности здания, переодетого в гражданское. Подчиненные его тут же — поддакивают и делятся слухами с горожанами, создают вокруг себя группы людей, а потом показательно расходятся, прихватывая с собой людей чужих и лишних, невольно действующих как все. Пара сотрудников, тоже переодетых случайными прохожими, дают интервью местному телеканалу.

Для антуража и убедительности — пожарная машина возле здания. Там тоже готовы дать нужные комментарии — скучные и рутинные, которые забудутся через пару дней.

Из тех, кто действительно занят делом, — машинист экскаватора, меланхолично сгребающего бетонные обломки. Он тут с самого утра — часа с пятого, когда я, испытывая неловкость от суетливой заботы Ники и ее же ощущения вины, тихонечко покинул здание через окно в предрассветный полумрак. Спать мне все равно не давали — ни Ника, ни экскаваторщик.

Парковку перед зданием предсказуемо эвакуировали, оттого представительный кортеж из семи машин, с двумя сигарообразными лимузинами был заметен издали. Княжеский же герб на номерах недвусмысленно давал понять, что в разрушенную внуком больницу прибыл лично патриарх рода — протрезвевший и оттого наверняка злой. Хотя поводов для головной боли хватало и без этого.

Внутрь охраняемого периметра меня пропустили легко, на секунду сверившись со списком гостей — там мы фигурировали всей компанией, а слово княжича котировалось выше распоряжений службы безопасности о чрезвычайной ситуации. Хотя, кажется, моему появлению даже на мгновение обрадовались — только отчего?

Знакомый маршрут от входа не подвергся изменениям — все разрушения были в самом конце пути, в отдельном крыле для привилегированных лиц, которых в прошлую ночь было ровным счетом столько, как нас самих. Только случайных людей — спешащих по своим делам пациентов, на бегу здоровающихся докторов — не попадалось ни единого. Зато были неслучайные.

Последний коридор плотно опекала охрана — через каждые пять шагов стены подпирали хмурые люди в костюмах без галстуков, с наброшенными на плечи расстегнутыми пальто. Я замедлил было шаг, почти остановившись перед первым, ожидая проверки по спискам или иных вопросов, когда все присутствующие встрепенулись, глянули в дальний конец коридора и слитно двинулись на выход, огибая меня по сторонам — будто бы не обращая внимания.

Я отступил в сторону, с интересом наблюдая за процессией. А затем и увидел того, с движения которого все началось.

Патриарх Шуйских выглядел мрачно, двигался с той раздраженной манерой, когда недовольство чеканится в каждом шаге, а взгляда исподлобья интуитивно пытаешься избежать. Оттого смотрел я на него, а он двигался прямо ко мне.