Проклятье Мидаса (СИ), стр. 53

— Ну да, — пожал он легко плечами. — Ты же прав был в тот раз, перед встречей выпускников — мне были совершенно не по карману ни тот костюм, ни те часы. И я не только продал машину, но и в микрокредитах деньги занял, — продолжил говорить он, с улыбкой, глядя на солнце.

— Первые дни после встречи, нормально всё было, только тяжело до работы на метро ездить. Оно же у нас, ты сам знаешь, насколько «удобное» с этой оплатой билетов в автоматах только наличными и интервалом движения между поездами в пятнадцать-двадцать минут… а потом, — продолжил говорить он, а я слушал, больше не вставляя своих реплик.

— Потом выяснилось, что моей зарплаты немножко не хватает, чтобы вовремя погасить весь долг со всеми как-то очень быстро набежавшими процентами. «МикрокредИторы» расстроились, подключили к делу коллекторов, а те… начали работать по своей схеме: сначала звонки на мой телефон, сообщения, потом объявление на двери моей квартиры и на стене дома, потом… позвонили на работу… — вздохнул Мин Хо.

— В компании… эйчар-отдел взвесил и пришёл к выводу, что репутационные потери от продолжения деятельности коллекторов могут быть больше… а уволить меня — почти ничего и не стоит. Логично ведь, что они сделали дальше? Да?

— Пожалуй, — хмуро ответил я.

— Так что, позавчера меня уволили. Родственники… их коллекторы обзвонили ещё раньше. Ещё и рассказали, на что именно я занимал деньги… Короче, родители от меня тоже отказались, как и старшая сестра. Проценты продолжают копиться…

— И ты решил?..

— Нет, что ты! — улыбнулся он светло, и, я бы даже сказал: «просветлённо». — Я не прыгну в реку Хан. И, тем более, не уподоблюсь той твари, которая убила твоих родителей. На самом деле, я не знаю, что я буду делать. Просто продолжу жить, как-нибудь. В конце концов, не убьют же меня эти кредиторы — мы не в детективном сериале находимся. Как-нибудь уж продолжу жить… я, вон, слышал, что есть какая-то процедура «банкротство», с помощью которой можно списать долги… ещё у меня залог за квартиру остался. К концу месяца, заберу его у домовладельца и отдам коллекторам — пусть подавятся. А сам… ну, проживу, как-нибудь. В конце концов, «воркинги» никто же не отменял. Биржа труда есть. Может, удастся устроиться куда-нибудь, хоть на вахту, с проживанием и кормёжкой. Может, в армию попробую вернуться, вроде бы у меня были неплохие шансы, в своё время, получить место на сверхсрочной… не знаю. Помирать точно не собираюсь. Но, знаешь, И Ван, я не об этом. Знаешь… — замолчал он, глядя на солнце и делая длинный глубокий вдох с ясно видимым наслаждением. — Не знаю, как это описать, но… Ты никогда не думал, что… всё не важно? Что, всё вокруг — не важно. Что, все страхи, беды, все ужасы — всё только у нас в голове?

— Интересная мысль, — хмыкнул я, кажется, уже понимая, что с ним случилось, почему он сегодня такой, и, почему с ним сегодня так приятно быть рядом. И слово «просветление» действительно всплыло у меня очень кстати.

— Знаешь, я всю свою жизнь боялся. Боялся получить низкий рейтинг в классе, боялся плохо сдать Сунын, боялся получить плохой рейтинг в Колледже и потерять стипендию, боялся не устроиться на работу, боялся не сделать карьеру, боялся быть уволенным и получить крест на всей будущей карьере, боялся, что не смогу купить квартиру никогда, боялся позора, боялся быть хуже других, боялся быть не таким успешным, как все… боялся, что мои родные во мне разочаруются… боялся быть хуже всех… — он снова на какое-то время замолчал, после чего развернулся спиной к парапету и облокотился на него всем своим весом, свободно откинув голову назад и прикрыв глаза. — Боялся, боялся, боялся… буквально умирал от страха… А теперь, вот теперь, когда всё это, всё самое страшное, то, чего больше всего боялся, случилось: меня уволили, на карьере крест, я весь в долгах, уже почти остался без съёмной квартиры, семья от меня отказалась, впереди неизвестность, а я… а мне это не важно. Понимаешь меня, И Ван? — чуть довернул в мою сторону свою голову он. — Хотя, как бы ты понял? Я так путанно объясняю, что сам бы ничего не понял… — вздохнул он.

— Почему же? — улыбнулся я. — Как раз я-то прекрасно понимаю, что ты хочешь сказать, чем поделиться и, что чувствуешь. Это называется «просветление». Такое бывает у некоторых военных на поле боя, когда им Смерть в глаза заглянула. Не у всех, но бывает. Когда, словно бы, оковы с души стряхиваешь. Когда понимаешь, насколько же всё это ерунда по сравнению с самой жизнью, с этим огромным и невообразимо прекрасным небом, с одним единственным муравьём, что ползёт по травинке, перед твоими глазами, травинке, что уцелела на краю воронки от взрыва миномётной мины, что только-что промахнулась мимо тебя на какой-то метр. Хитрым образом упала за большой валун рядом с тобой, который и остановил большую часть осколков, а у тебя только лёгкий сотряс, баротравма и звон в ушах…

— Правда? — с удивлением и надеждой во взгляде повернулся он ко мне. — И… что же они делают… дальше?

— Уходят из армии, — усмехнулся я. — Ведь, в тот самый миг, когда их «глаза открываются», они уже перестают быть солдатами. Они уже не смогут серьёзно относиться к приказам, субординации, правилам, дисциплине, ограничениям… Дело не в страхе за свою жизнь, это не травмирующий опыт, не надо путать с ПТСР. Просто, они, как ты сейчас: больше не видят важности во всём этом. Это, как во время спектакля, заглянуть за край сцены и увидеть, что всё вокруг ненастоящее, всё вокруг — картонные декорации. И дом картонный, и ружьё игрушечное, и у тигра зубы ненастоящие… всё не важно вокруг. Вообще всё! И ты сам — не важен. Спектакль продолжится, даже без тебя. Даже, если ты просто встанешь и уйдёшь, и со сцены, и из театра вообще. Все вокруг продолжат старательно придерживаться своих ролей, приходя в дичайший ужас от одной только мысли о том, чтобы лажануть, ошибиться или отступить, хоть на миллиметр от этой роли… Классное ощущение.

— Как… как ты классно это описываешь, — вновь прикрыл свои глаза, наслаждаясь ночью, он. — Я бы так, наверное, не смог…

— Просто, у меня было больше времени, чтобы это обдумать, — улыбнулся я.

И мы замолчали. Нам не нужны были в это время слова. С просветлённым, с по-настоящему просветлённым человеком, приятно находиться рядом и без слов. Он, как бы индуцирует, распространяет свою благость на окружающих, независимо от того, понимают они что-то в происходящем или нет.

— Знаешь, — через какое-то, довольно долгое время, когда солнце уже окончательно скрылось за горизонтом, а мир, вместо того чтобы погрузиться в ночную тьму, озарился электрическими огнями ночного Сеула. Тоже — удивительное зрелище. Кстати, как-то мне в голову пришла интересная мысль: почему, любуясь видами, мы так старательно разделяем «природное» и «техногенное»? Почему? Ведь, человек, вся популяция человеков — это ведь тоже часть природы! Как колония муравьёв — часть природы, и созданный муравьями муравейник — её часть. Так, почему же построенные людьми здания — не часть природы? Почему: муравейник — часть, а здание, город — нет?

С тех пор, как эта дурацкая, но интересная мысль пришла мне в голову, я… чуть-чуть изменил свой взгляд на мир. И теперь, с одинаковым удовольствием любуюсь и на заходящее солнце, и на освещённый миллионами фонарей город, находя своё очарование и в том, и в другом. Больше того: одинаково визуально восхищаюсь и гигантской секвойей и трубой ТЭЦ, устремлённой к небу и выпускающей клубы белого пара… — Знаешь, — заговорил я. — Играть в театре ведь можно и осознанно.

— Играть? — вскинулся Мин Хо.

— Да, — кивнул я. — Играть по правилам, понимая, что просто играешь. Что, всё это не в серьёз. Что, это просто игра. Большая, интересная, разнообразная игра. Постановка, в которой тысячи, миллионы ролей… и ты свободен выбрать любую из них. Все играют в серьёз, а ты — свободен. Можешь продолжить играть, а можешь… просто встать и уйти… выбрать любую другую. И решаешь только ты сам, кем ещё хочешь поиграть: «танком», «варом», «пристом», «лукарем», «клириком», «магом»… инженером, рабочим на стройке, менеджером, чиновником, военным… Да — всё, всё-всё не в серьёз. Всё не важно… и важно одновременно. Вот только, важно — лишь в той степени, насколько ты сам решаешь сыграть в важность этого… сознательно.