Другая жизнь Ромы Гончарова 3 (СИ), стр. 51
И вот в том-то и дело, что однозначного ответа на этот вопрос не имелось. У меня было стойкое ощущение, будто я предам того Ромку, что сочинял для нее песни и пел перед всем классом, если забуду о Кире. Черт, не на ту профессию я пошел, наверное. Надо было идти в психологи, чтобы разобраться в этой хрени.
Ладно, попробую порассуждать иначе. Вспомнились слова Киры про то, что она идет в кино с Осокиным, и моя реакция на них. Что бы я сам почувствовал, узнав о том, что она пригласила кого-то к себе в комнату? Кого-то настолько же привлекательного, как Нина?
Нину я пригласил, потому что обещал и выдалась возможность сдержать слово. Ну и все. Покажу ей комнату, а дальше не пойду, пока не разберусь. «И разбираться надо быстрее, — подумал я, заметив стройные ножки какой-то студентки в мини-юбке впереди меня, — а то от воздержания у меня и так все мысли только об одном…»
Задумавшись, я свернул к аудитории и заметил идущего навстречу Крылова, только практически столкнувшись с ним нос к носу.
— Гончаров, зайдите ко мне после занятий, — бросил мне куратор, лишь на мгновение сбавив шаг.
— У меня СКБ сразу после пар, Герман Павлович, — растерялся я, но он тут же поправился:
— Тогда после СКБ. Я до шести.
— Буду.
— Ну и ладненько, — кивнул Крылов и на всех парусах двинулся дальше по коридору.
Размышлять, чего хочет от меня куратор, было некогда, и я просто выбросил эту встречу из головы. Впереди маячило еще две пары и только после них долгожданный учебный стенд.
В СКБ пришлось спускаться на лифте, а потом еще плутать по коридорам, прежде чем мы разобрались и постучались в закрытую аудиторию. Внутри Евгений Игоревич Бережной, инженер, парень лет под тридцать в синем халате, как раз прикручивал к стойке учебного стенда площадку под грузы и в ответ на наше появление только кивнул. Стенд был простой: площадка давит на датчик силы, датчик через усилитель выдает напряжение, вольтметр его показывает.
— Евгений Игоревич, у нас с Оболенским вопрос по правилам, — начал я. — Опыт на стенде можно делать вдвоем?
— Измерения можно, в протоколе оба, каждый со своей подписью, — ответил он, не отрываясь от гайки. — А обоснование, расчет и ответы на вопросы у каждого должны быть собственные. Оценивать их я буду по отдельности. Кстати, и место на первый этап не одно, так что шкуру пока не делите. Ну, рассказывайте, Гончаров, что нашли.
Я положил журнал на стол. Пять строк в нем были такие:
'0 мин — 0 Н — 0,1001 В;
1 мин — 10 Н — 0,2009 В;
2 мин — 20 Н — 0,3020 В;
3 мин — 30 Н — 0,4031 В;
4 мин — 40 Н — 0,5039 В'.
А сводная ведомость к ним заканчивалась так: «Чувствительность по результатам калибровки 0,0101 В/Н. Рекомендуется корректировка коэффициента на +1 %».
— Прежняя чувствительность цепи была десять милливольт на ньютон, — сказал я. — По этим пяти точкам в ведомости провели прямую, получили на процент больше и предложили поднять коэффициент. Про время в ведомости ни слова. А в журнале время есть: каждую следующую нагрузку ставили ровно через минуту.
— Минута, — повторил Бережной, забирая журнал. — Ну и что вам в ней не нравится?
— То, что вместе с каждыми десятью ньютонами прибавлялась минута. Если показание у прибора само по себе понемногу ползет, то в наклон этой прямой вошел и уход по времени. Это как весы, у которых стрелка сама ползет, а ты каждую минуту докладываешь по гире. По одной стрелке не поймешь, весы стали чувствительнее или просто ноль уехал.
Я записал на листе: «U = a + kF + dt». И объяснил, что t — это время от первого отсчета, a — показание без груза в начале серии, дальше оно может уйти, k — сколько вольт добавляет каждый ньютон, а d — на сколько показание уходит за минуту само.
— Дальше у Оболенского цифры, — сказал я. — Он обе версии посчитал.
— Две версии, — подхватил Глеб, придвинув раскрытую тетрадь.
Там у него было выписано:
'1) k = 0,0101, d = 0.
2) k = 0,0100, d = 0,001 В/мин. Точка 40 Н, 4 мин: 0,100 + 0,0101·40 = 0,504 и 0,100 + 0,0100·40 + 0,001·4 = 0,504'.
— Первая версия такая, — сказал Глеб. — Чувствительность выросла, ухода нет. Вторая: чувствительность прежняя, а показание уходит на милливольт в минуту. Последняя точка в обеих версиях одна и та же.
— У вас ноль пятьсот четыре, — подчеркнул ногтем последнюю строку журнала Бережной, — а в журнале ноль пять тысяч тридцать девять.
— Так это не подгонка, — обрадовался Глеб. — В журнале она чуть другая, на доли милливольта, но обе версии от нее отстают одинаково. Они друг с другом совпадают, а не с каждой точкой журнала. И так по всем пяти строкам, одни и те же остатки, потому что сила в этом журнале равна десяти на время. Вместо двух слагаемых, kF и dt, получается одно, а из суммы два слагаемых обратно не достанешь. Хоть еще десять точек в том же порядке добавь, они уточнят прямую, а причину не разделят.
— Это и есть первый ответ, — согласился Бережной. — Ведомость не обоснована. А что обосновано?
— Пока ничего, — сказал я. — Мы не знаем, что чувствительность не менялась. Знаем только, что по имеющимся данным этого не доказать. Поэтому нужен другой порядок нагрузок.
— Сначала я бы подержал одну нагрузку и посмотрел, ползет или нет, — вставил Глеб.
— Это у меня в плане отдельным контролем, — сказал я. — Только оно покажет, ползет ли показание, а чувствительность не даст. Чтобы разделить, беру две нагрузки, десять и тридцать ньютонов, и снимаю их в порядке десять, тридцать, тридцать, десять. Через равные промежутки, после того как стрелка успокоится.
— Стой, — сказал Глеб, придержав мою руку. — А зачем тогда отдельный контроль? У тебя же на тридцати два отсчета подряд. Не снимай между ними груз, и вот тебе постоянная нагрузка прямо внутри серии: уползет между ними, увидим.
Возразить было нечего: отдельный контроль я тащил по привычке.
— Годится. На тридцати груз не снимаем, второй отсчет с того же груза. А отдельный контроль оставим один, длинный, в самом начале.
Я перевернул лист чистой стороной, нарисовал четыре точки в строчку и подписал под ними минуты: ноль, один, два, три.
— Среднее время двух крайних отсчетов — полторы минуты. Среднее время двух средних — тоже полторы. Если показание уходит по прямой, обе пары получили одинаковую добавку от времени. Складываю два отсчета на тридцати, вычитаю два на десяти, делю на два и на двадцать ньютонов разницы. Постоянный уровень и уход по времени в этой разности сокращаются, остается чистая чувствительность.
Глеб посмотрел на мои четыре точки, потом отобрал ручку и подписал под ними веса: −1, +1, +1, −1.
— Сумма весов нулевая, значит, a уходит, — сказал он, дописывая. — Взвешенное время: минус ноль, плюс один, плюс два, минус три. Тоже ноль, значит, dt уходит. Остается k на минус десять плюс тридцать плюс тридцать минус десять, то есть сорок k. Красиво, Ром. И без всякого стенда видно, почему работает.
— Вот это и пишите в обосновании, Оболенский, весами, а не словами, — сказал Бережной и подтянул табурет ближе. — А теперь скажите мне оба: а если показание уходит не по прямой?
— Тогда прямая добавка сократится, а кривая нет, — ответил я. — Поэтому делаем несколько повторов и хотя бы один в обратном порядке: тридцать, десять, десять, тридцать. Если повторы и обратный порядок сойдутся в пределах разброса, а при постоянной нагрузке показание уходит по прямой, прямую можно считать годной для этой проверки. Но не больше того: что изгиба нет вообще, мы этим не докажем. А разойдутся — значит, прибор ведет себя сложнее нашей модели, и надо смотреть дальше. Между точками усилитель и ноль не трогаем, время пишем настоящее, а не по плану. Только сколько ждать после смены груза, я не знаю, это ваш стенд.
— Минуты хватает, но я бы дал две, — сказал он. — А засыплетесь вы, если засыплетесь, на втором отсчете на тридцати: кто-нибудь тронет площадку. Один снимает, второй руки за спину. Допустим, получите свои десять милливольт. Что напишете про старый журнал?