Другая жизнь Ромы Гончарова 3 (СИ), стр. 41

Собрание вела невысокая девушка в свитере с закатанными рукавами.

— Марина Абдуллина, студсовет сектора, — представилась она, не вставая на стул и не повышая голоса. — Третий курс, физфак, живу тут не первый год, так что все, что скажу, я не из правил читаю, а на себе проверила. Коротко, потому что все устали. После одиннадцати тишина, и это не шутка, дежурная все записывает — кто, где и что нарушал, так что серьезнее отнеситесь. Кухня общая, полки подписаны, чужое не берем, чайник на кухне общий, за собой моем. Гости с восьми утра до одиннадцати вечера, по паспорту и с временным пропуском, оформляет дежурная внизу. Ночевать у вас в комнате гостю нельзя. Если родня приедет, идите заранее к Рябцевой, она скажет, где устроить и что для этого написать. Вопросы по гостям?

— А пропуск гостю каждый раз новый? — спросила с первого ряда девчонка с такой же памяткой, как у нас.

— Каждый раз новый, на один день, — ответила Марина. — Паспорт гостя вниз, пропуск на руки, к одиннадцати сдать дежурной. Постоянных пропусков тут нет ни у кого, у меня в том числе.

— А девушку в гости можно? — спросил кто-то от окна, и по комнате прокатился смешок.

— Можно. С восьми до одиннадцати и по паспорту, как всех, — сказала Марина, не улыбнувшись. — Только в одиннадцать она должна покинуть общежитие через проходную. Дежурная все пересчитывает по пропускам: сколько зашло, столько и вышло.

— А если не выйдет? — спросил тот же голос, не унимаясь.

— Тогда выйдешь ты! — хохотнул кто-то с заднего ряда, и вокруг заржали.

— Значит, объяснительная и разговор с Рябцевой, — все так же монотонно, не меняя выражения лица, сказала Марина. — И придумала это не я, ребята, так что претензии не ко мне. Я все понимаю, личная жизнь и все такое, но давайте не забывать, что вы живете не одни, так что уважайте правила. Они для всех одинаковые.

Отвечала она на каждый вопрос неизменно ровным голосом, а я слушал.

Потом Марина раздавала дежурства по комнате отдыха на две недели вперед, записывала фамилии в тетрадь и заодно сверяла опись: телевизор, антенну, стол, стулья, шахматы. На шахматах она остановилась.

— В описи комплект полный. А тут ферзя белого нет. Кто последний брал?

— Я, — сказала девчонка с первого ряда. — Днем играла. Только его и до меня не было… там крышка лежала.

— По тетради ты последняя, — сказал парень постарше в тренировочных штанах, который отвечал за игры. Подойдя со своим журналом выдачи, он постучал пальцем по строчке. — Расписалась, значит, с тебя и спрос. Кто там до тебя крышку положил, я не знаю. Если все так отговариваться начнут, к июню ни одной фигуры не останется.

Девчонка покраснела и замолчала.

В стороне от всех, у окна, стоял Феликс Корф.

— Все просто, — сказал он. — Расписался — значит, отвечаешь. И это для всех. Иначе тут будет не общежитие, а проходной двор.

Мне сделалось противно от того, как человека заставляют платить за то, что сломали до него. Кто-то в рядах пожал плечами, кто-то смотрел в пол, и все ждали, чем кончится.

— Крышка там лежала еще до нас, — резко сказал я. — Мы с Кантемиром заселились вчера днем, и нам про нее вечером рассказали. Денис, ты когда шахматы видел?

— Вчера утром, часов в десять, — сказал Денис, обрадовавшись, что его спросили. — Я первый заселился, пошел этаж смотреть. Крышка уже лежала, я еще подумал: прикольно, красная. Вечером всем нашим рассказывал, Илюха слышал.

— Слышал. Он нам за чаем и про ферзя, и про крышку рассказал, — подтвердил Илья, не поворачиваясь.

— Свидетель у вас ваш же сосед, — заметил Феликс.

— Сосед, — согласился я. — Только он это вчера вечером рассказывал, за чаем, при всех наших. Так что это не только ее слово. И вообще, нельзя по тетради крайнего назначать. Нас вчера комендантша заставила комнату проверить, прежде чем подпись ставить, чтобы в июне за чужую царапину не платить. С шахматами то же самое: сначала записать, чего нет, а потом уже выдавать.

Марина выслушала и, кажется, приняла это как предложение по делу.

— Правильно, — сказала она и открыла свою тетрадь на чистой странице. — Пишу: комплект шахмат без белого ферзя, вместо него крышка, ферзя не было уже утром двадцать восьмого августа. — Она дописала и подняла глаза на девчонку. — Ничего покупать не надо, забудь. А остальные игры я завтра сама проверю до выдачи, чтобы больше никто никому не был должен за чужое.

Парень с тетрадью пожал плечами и записал. Феликс ничего не сказал. Он хотел получить одно решение, в итоге услышал другое, и на лице у него это никак не отразилось. Вот только Феликс еще не закончил.

— Гончаров у нас, я вижу, человек справедливый, — сказал он почти дружеским тоном. — Это хорошо, справедливость нам тут нужна. Правда, интересно получается. Пока все пыхтели на экзаменах, а потом добирались сюда на перекладных, кое-кого приняли по подтверждению, без вступительных, назначили ему государеву стипендию, поселили в одну комнату с целым князем, причем прилетел этот кое-кто самолетом и приехал в общежитие на такси… Я ничего не путаю? — Он подождал, никто не возразил. — Значит, не путаю. Вопрос у меня только один: так правила у нас одни для всех или как, справедливый ты наш?

Он не соврал ни в одном слове. Каждое я мог подтвердить сам. Ну и жук.

Про самолет и такси я говорил утром Денису, и мне стало не то чтобы обидно, а как-то тоскливо. Денис сидел рядом, слушал с интересом, и, судя по лицу, ему в голову не пришло, что этаж узнал это от него самого.

Ловушку, расставленную Корфом, я видел целиком. Начни сейчас объяснять про билеты на поезд, которых не было, про свои деньги и про такси, и получится, я хочу, чтобы мой частный случай рассмотрели отдельно. То есть делал бы именно то, в чем он меня обвинял. Так что исправить я мог только то, что проверяется.

— Называется это так, Феликс: девчонке не надо платить за чужого ферзя, — сказал я. — Все остальное ты сам сказал правильно: по правилам. А сессию в декабре я буду сдавать со всеми, там и посмотрим, кому что досталось.

— Посмотрим, — легко согласился Корф.

И я замолчал. Сказать хотелось еще много, но все это было бы лишнее.

— Феликс, у тебя все? — устало поинтересовалась Марина. — Если это все претензии к Гончарову, то я продолжу. Осталось воскресное дежурство по комнате отдыха. Кто берет? Уборка, стулья, столы. Час, не больше.

Никто не поднял руку, потому что воскресенье придумали не для дежурств, так что вызвался я. Не потому, что хотел что-то доказать Корфу, а потому, что кто-то должен был, а я на воскресенье ничего не планировал, только написать письмо.

— Гончаров, воскресенье, — записала Марина.

— Ну надо же! — с деланым удивлением воскликнул Феликс, и было понятно, что он имел в виду: знаменитость хорошо играет простого парня. Он не покраснел и не смутился. — Снизошел!

Я посмотрел на него. Чего он вообще ко мне прицепился? Ладно бы обычный парень, но он же сам целый барон! Надо бы выяснить, что это вообще за титул в местных реалиях.

— Да брось, Феликс, дежурство-то он взял, — откликнулся кто-то с заднего ряда. — Если что-то не нравится, мог бы и сам вызваться.

— Хватит, — оборвала Марина. — Что вы как дети малые. — Она посмотрела на меня и сказала: — Не обращай внимания на Феликса, Гончаров, он просто завидует.

— Вот еще! — фыркнул тот.

Впрочем, большинству было все равно, лишь бы поскорее собрание закончилось.

— Никакой от тебя помощи, Феликс, — сказала Марина и закрыла тетрадь. — Все, расходимся. Дежурные, даты свои посмотрите.

Расходились шумно. Девчонка с первого ряда, проходя мимо, быстро и не глядя сказала мне спасибо и ушла. Имени ее я не спросил. Феликс не спеша вышел одним из первых.

Когда почти все разбрелись, Марина задержала меня и с досадой в голосе тихо сказала:

— Неудобно с тобой, Гончаров.

— Это еще почему?

— Я про тебя еще вчера все поняла, весь этаж про тебя трещал, — сказала она без всякой улыбки. — А уж когда Феликс вызвался помочь мне с этим собранием… Видишь ли, Феликс — человек тщеславный, в общаге его любят, и он этим пользуется. А тут ты. Ты для него человек, на которого смотрят, а он такое плохо переносит.