Другая жизнь Ромы Гончарова 3 (СИ), стр. 16

— Показать — дело нехитрое. — Я расчехлил гитару и подвинул табурет. Вот и ученик нашелся, сам пришел, и учить его буду не котлетам, а игре на гитаре. — Садись. Будешь постигать науку.

— Да куда мне, Ром, — испугался Гриша, но на табурет сел.

Преподаватель из меня, как выяснилось, был так себе, потому что я напрочь забыл, что у новичка пальцы не желают вставать на гриф как надо, а непривычные подушечки начинают гореть уже через минуту. Сам-то я через это проходил так давно, что и вспоминать нечего, все быльем поросло. Гриша сопел, прижимал, глушил все, что можно заглушить, и после каждой попытки тряс кистью, будто обжегся.

— Больно же, зараза… — пробормотал он и тут же полез пальцами обратно. — Ничего. Сеть руку режет, и то вяжем.

Над тремя аккордами, на которых держится половина дворовых песен, мы просидели до темноты. Я показывал по шагам: как сесть, куда завести большой палец за гриф, как расставить остальные, как прижать струны и как ударить по ним, чтобы звенело, а не хрипело. К вечеру у Гриши прорезался первый чистый аккорд, и он расплылся в улыбке до ушей, не выпуская грифа.

— Теперь сам, — сказал я и убрал руки за спину. — С самого начала и до конца. Я молчу.

Гриша сел, завел большой палец за гриф, расставил остальные, прижал струны, ударил и перешел на второй аккорд, а с него на третий. Хрипело, звенело и жужжало одновременно, но последовательность он прогнал от и до, ни разу не посмотрев на меня.

Обязательное задание № 11 выполнено. Осталось: 3.

Окошко свернулось, а я мысленно хмыкнул: спасибо, что засчитала, а то я уж боялся, что по твоим меркам наставник обязан учить минимум квантовой механике.

— Слышь, Ром, — проговорил Гриша, бережно укладывая гитару на чехол. — А что это у нее за якорек?

— Картинка переводная. — Я провел пальцем по стершемуся якорю на нижнем ободе. — Это еще… старая. Досталась мне вместе с гитарой.

— Якорь — это по-нашему, по-морскому, — уважительно кивнул Гриша.

На том и легли, и уже сквозь сон я слышал, как он шепотом, без гитары, перебирает в воздухе пальцами: раз, два, три.

На Косу мы вышли до солнца, с ведром и дедовыми бамбуковыми удочками, которые отыскались при разборке гаража вместе с веслами и сетями. Лодку давным-давно продали, а удочки дожили. Осмотрев их еще в подъезде, Гриша объявил:

— Снасть правильная, Ром. Только поводки перевяжу, а то мало ли.

Рассветная Коса стояла тихая. Холодный песок, серая вода до горизонта, сваи старого пирса черными столбиками. Я постоял, посмотрел на воду и выдохнул. Вода как вода. Заходить в нее я все равно не собирался.

Клевало у Гриши. Причем на ту же наживку, с того же места и на ту же глубину — но у него бычки шли один за другим, а у меня поплавок стоял, как приклеенный. К третьему Гришиному бычку я не выдержал:

— Ну и в чем секрет, Гриш? У нас же даже удочки одинаковые.

— Удочки одинаковые, — согласился он, подсекая четвертого. — А руки разные. Ты дергаешь, как на экзамене, до звонка боишься не успеть. А тут спешить некуда. Тут, Ром, наоборот все: кто дольше терпит, у того и клюет.

Я перестал дергать, и дело пошло, так что скоро в ведре набралось на неплохую жареху.

А в восемь утра система развернула передо мной окно, прямо поверх поплавка.

Обязательное задание № 12.

Наименование: переговоры.

Условие: до 23:59 провести переговоры по вопросу материального или долговременного характера; выяснить интересы сторон, согласовать не менее трех условий, достичь соглашения либо обоснованно отказаться. Обман и угрозы запрещены.

Награда за выполнение: отсутствует.

При невыполнении: задание переходит в долг, выдача наград и доступ к каталогу блокируются до погашения.

Переговоры. В воскресенье. Ну-ну. С кем, интересно, с Гришкой за последнего бычка? Я свернул окно и решил, что подумаю об этом, когда вернемся в город. Солнце уже поднялось над дюнами, песок теплел, и необязательный разговор шел сам собой, как всегда бывает на рыбалке.

— Ты, значит, в Москву, — сказал Гриша, глядя на воду. — К столичным поближе.

Я не понял, спрашивает он или подкалывает, и на всякий случай уточнил:

— К каким еще столичным?

— Ну, к той. С корта. — Гриша прищурился и ухмыльнулся во весь рот.

— Рыбу лови давай, — сказал я, и мы оба заржали, распугав всех бычков на Косе.

— А сам-то куда? — спросил я, когда он перезабросил.

— В Приазовск, на механика. Бланк еще в четверг отправил. — Он пошевелил удочкой. — У нас в станице что ломается? Да все. Дед говорит: кто чинить умеет, тот без хлеба не останется. И домой за полдня доберусь: и деду помогу, и голубятню не брошу.

Он подождал, пока поплавок встанет, и уже другим голосом спросил:

— А не страшно тебе, Ром? Один же поедешь, без своих. Мы в Новосибирске хоть кучей держались.

— Есть немного, — признался я. — Без своих оно и правда не так. А тебе самому?

— Мне-то чего бояться. — Он пожал плечами. — Я за полдня дома, если что. А ты вон куда… — Он посмотрел на меня и замотал головой: — Да ладно, брось. Ты же умнее всех, я в тебе ни разу не сомневался. Честно-честно!

— Знаю, Гриш, — сказал я, и он заулыбался.

А дальше мы просто общались, пока солнце не поднялось и не начало припекать. Смотали удочки и пошли домой.

Жареху мать приготовила к обеду, а оставшуюся рыбу упрямо всучила Грише.

— Да куда мне, дед и сам наловит! — запротестовал он.

— Так то он свою наловит, а это деду на уху от нас, и не спорь со мной, — сказала мать и сама поставила ведро с рыбой к его рюкзаку.

Так что дневным автобусом он уезжал с пустым рюкзаком и ведром, в котором плескался остаток улова. В отдельном свертке лежали мамины пирожки и прочие гостинцы.

У автобуса Гриша долго тряс мне руку.

— Следующим летом, Ром, ко мне, — сказал он. — Теперь моя очередь. Дед на тебя давно посмотреть хочет. Говорит, покажи мне этого парня, который умнее всех, а удочку чужую пожалел.

— Приеду, — пообещал я. — Теперь и адрес есть, и долгов нет, так что остались только хорошие поводы встретиться.

Когда автобус с Гришей внутри развернулся и, окутавшись клубами пыли, потащился в сторону Камышеватской, я постоял, пока он не скрылся за поворотом. Вроде бы деньги вернул мне Гриша, а в долгу, по ощущениям, остался я, взяв у парня честным трудом заработанное.

Вечером, когда мать домывала посуду после ужина, в дверь позвонили — три коротких, один длинный. Так звонил только…

— Толик, — сказали мы с Таськой хором.

Мать вытерла руки, пошла открывать… но не открыла, а только отперла, заглянув в щель и встав в проеме намертво. На лестничной клетке стоял дядя Толик с картонной папкой под мышкой и коробкой мини-дисков в руках.

— Оль, ты чего? — не понял он. — Я же по делу. Ромка дома?

— По делу, ага, конечно, — нехорошим голосом сказала мать. — Знаю я твои дела, Толик. Вся улица уже знает, какие у Ромки деньги. Так вот, на них рот даже не разевай. Иди домой, деловой.

— Да я же не… — жалобно взмолился Толик, прижав коробку к груди. — Оль, ну ты хоть выслушай!

Не знаю, чем бы кончилась оборона, но из комнаты вышел отец. Посмотрев на Толика без всякой радости, он отодвинул мать от двери.

— Пусти его, Оль. Не через порог же орать, соседей смешить. — И добавил Толику, кивнув в сторону кухни: — Руки мой. Ужинал?

— Не откажусь, — мгновенно сориентировался Толик и просочился в прихожую, воровато косясь на сестру. — Оль, я с хорошим пришел, вот увидишь.

— Уговор, — сказала мать, выставляя на стол тарелку с таким стуком, что Таська вздрогнула. — За столом про дела ни слова. Поешь как человек, потом разговаривай.

Ужинал Толик образцово.

— Оль, ну вот за что тебя люблю, — сказал он с набитым ртом, подвигая к ней пустую тарелку. — Котлеты у тебя не еда, а искусство. Рембрандт от кулинарии у меня сестра!