Пламенев. Книга 13 (СИ), стр. 2

Он поставил чашку. Помолчал. За окном тявкала соседская собака, потом успокоилась.

— Куда?

— Далеко. Надолго, возможно. И туда, где будет очень опасно. Но вы мне нужны. Ваша голова, ваши руки, ваш опыт. Я не знаю, что найду там, куда иду, и рядом мне нужен хоть кто-то, кто разбирается в Практиках лучше меня. Потому что там я планирую вырасти так высоко, как только смогу.

— Нет, — сказал он сразу.

Я ждал объяснений, и он объяснил.

— Мне уже очень много лет, Саша. Большую часть этой жизни я просидел в норе, и это, скорее всего, единственное, что я по-настоящему умею. Та жизнь, которую ты себе выбрал, для меня уже слишком не подходит. Я в ней быстро стану обузой, а ты, в силу характера, будешь эту обузу тащить до последнего.

Он покачал головой.

— И потом, дальше третьей Чары мне уже не прорваться. Так что беречь меня для будущего тебе тоже нет смысла.

— Хорошо, — сказал я, тяжело вздохнув. — Тогда другая просьба. Уйдите из Рятки, хотя бы на время. В леса, куда угодно, где вас не найдут.

— Кто меня будет искать?

— Не знаю. Может быть, никто. Но я не могу гарантировать, что за мной не потянут ниточку сюда.

Он посмотрел на грядки за окном. Потом на полку с книгами, на пучки трав под потолком и сказал:

— Картошку выкопать не успею, жаль. Ну ничего. Котелок возьму, книги, какие полегче. Соль, носки. — Он вздохнул. — Не впервой.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что. Допивай чай. И расскажи, хотя бы коротко, что там такого ты откопал.

В «Косолапого Мишку» я вошел посреди ночи на такой скорости, что меня никто не заметил из более чем десятка посетителей.

Мильск за семь лет, кажется, почти не сдвинулся, только вывеску над трактиром перекрасили и пристроили сбоку новый сарай.

Червин сидел за столом и что-то писал. Седины в волосах прибавилось, но плечи остались прежними, широкими, и Дух в нем держался ровно, на пике Сердца, как я и помнил.

— Иван Петрович, — позвал его.

Перо остановилось. Он не поднял глаза сразу, сначала положил перо, потом медленно, очень медленно встал, глядя на меня.

— Ах ты…

Он не договорил. Подошел в два шага, взял меня за плечо одной рукой, сжал, будто проверял, настоящий ли, да так, что у человека послабее хрустнули бы кости. Потом отпустил меня, отступив, и выругался длинно и грязно, со всей мильской полнотой.

— Живой! — выдохнул он. — Мне сказали, ты сгинул на севере. Игорю сказали, Топтыгиным. Официально, с бумагой. Я, дурак, поверил.

— Правильно поверили. Для всех я сгинул. И пока не надо это менять.

Он сел, и я сел напротив, на тот же табурет, на котором в последний раз сидел мальчишкой семь лет назад. Табурет скрипнул под моим нынешним весом.

— Рассказывай, — сказал он. — Где был. Кто еще знает.

В общих чертах я рассказал то, что ему стоило услышать. Когда замолчал, он посмотрел на меня долго, тяжело, и я увидел, как у него дернулась щека.

— Куда дальше? — спросил наконец.

— Не могу сказать. Но слушайте внимательно, Иван Петрович. Если к вам когда-нибудь придут спрашивать обо мне, все равно кто, вы скажете одно: мы много лет не общались. Кто хотел, тот давно ушел ко мне в клан, а кто остался в Мильске, к моим делам никаким боком не относится.

— Не хочешь нас впутывать? Ты во что влез? — Он подался вперед, и голос у него сел. — Сашка, ты во что…

Он сам себя оборвал.

— Не отвечай. Мне уже не по чину знать. — Он помолчал. — Иди. Делай, что задумал. И не смей сдохнуть по-настоящему, слышишь?

Минута прошла. Деревня внизу никуда не делась, и я снова опустил взгляд на людей между избами.

У ворот в частоколе стоял старик с палкой и смотрел на дорогу. Я задержал на нем взгляд и вспомнил. Это был Митрий — сотник, который когда-то учил детей Сбору. Теперь он опирался на палку обеими руками, и спина у него была согнута так, что макушка приходилась вровень с плечом.

На току, у копен, работали двое. Я не сразу их узнал, а узнав, удивился. Это были мальчишки, которых я помнил по урокам, что они проводили вместе с Федей и Фаей. Только стали уже почти мужиками с широкими спинами и бородами, а один из них, кажется, уже хромал.

Женщина у колодца была мне незнакома. Или знакома, но тогда она была совсем другой, и я не смог угадать. Она вытянула ведро, поставила на сруб и посмотрела в небо, прямо на нас. Ничего, конечно, не увидела. Взяла ведро и пошла к избе.

Следом за ней от колодца побежала девчонка лет пяти с собакой.

Невольно я улыбнулся. Собаки тут по-прежнему лаяли на все подряд, а дети по-прежнему бегали босиком до самых холодов. У реки, у мостков, две бабы полоскали белье и колотили его вальками.

Вздохнул. Агата по нити прислала вопрос:

«Дальше?»

— Дальше.

Мы двинулись на юг, но перед Стеной я хотел сделать еще одну остановку.

Логово нашел по памяти. Когда-то тут я кормил Вирра своей кровью и прощался с его матерью. Теперь логово было занято.

Слабый огонек Духа в глубине. Зверь. Средний Сбор, не больше. Он вылез на нас сам, широкий и низкий, с полосатой мордой. Когти на передних лапах у него были толщиной с мой палец. Это был барсук размером с бычка.

Точно такого я когда-то задушил здесь же, в этих скалах, ради мяса для Звездного. Этот на меня посмотрел, оскалился и попятился обратно в лаз. Дух во мне он, похоже, оценил верно.

Я опустился на землю перед логовом и постоял пару минут. Барсука оставил в покое — Логово было теперь его по праву.

Агата стояла шагах в пяти и ждала. По нити ничего не шло, только ровное присутствие, вроде руки на плече. Ждать она умела не хуже Наташи, только по-своему, безо всякого усилия, будто самого времени для нее просто не существовало.

Я поднял нас обоих в воздух, и наконец-то мы устремились на юг.

Леса кончились спустя пару часов лета. Сначала поредели, потом пошли полосами, потом сжались в отдельные острова между полями, и за последним из них, над самым горизонтом, поднялась ровная серая черта. Стена.

Она росла долго. Сначала черта, потом гряда, потом сплошной обрыв во все небо. Ниже северной, и все равно такой высоты, что верх ее с земли пришлось бы искать, запрокинув голову.

Здесь не было форпостов и гарнизона, но по гребню на равных промежутках торчали штыри.

Подойдя ближе, я разглядел их как следует. Граненые, в несколько человеческих ростов, из темного металла, вросшие в камень. Часть из них тускло светилась по граням ровным светом, другие, пореже, оставались темными.

Похожие штыри, если я верно помнил, стояли и вдоль рельсов, по которым мы когда-то ехали через земли Зверей. Они не могли собирать Дух для масштабных атак вроде той канонады, которой северная Стена встречала старших Зверей, но для точечных атак по низшим и малым Зверям более чем подходили.

Темные штыри были сигнальными и предназначались для подачи тревоги на соседние форпосты, если какие-то Звери вдруг пересекали Стену выше зоны покрытия атакующих штырей.

Агата рядом смотрела на Стену. Ее эта громада, похоже, не пугала вообще.

— Пойдем насквозь. Обходить негде, а выше них я не поднимусь, чтобы не спровоцировать тревогу.

Я подтянул спутницу к самому боку, обжал ее телекинезом плотнее обычного и рванул вперед на максимальной скорости.

Разряд прошил тело от макушки до пяток, и на миг я перестал чувствовать что-либо. Мышцы свело, зубы лязгнули, в глазах побелело. Но Агату удержал, а через несколько секунд мы уже были слишком далеко от Стены, чтобы по нам попадали разряды.

Я выправился, проверил Агату. Ее тело куда крепче моего, так что с ней все было в порядке. У меня по коже все еще бегали остатки Духа, но я их погасил, прижав своим. И на этом все. Ни ожогов, ни ран.

Карту Сушкина помнил наизусть, до последней его пометки карандашом на полях.

Он очертил район. Большой, очень большой, километров пятьсот в поперечнике, если верить масштабу.