Интерференция, стр. 19
Потом я убрал свои пожитки и навестил Голубку в доме ее родителей – в еще одном островке тишины. Она нормально выздоравливала и была настроена поговорить, а ее кошка Изумрудка тем временем обнюхивала мои ботинки и куртку – и в конце концов запрыгнула мне на колени. Голубка уже сделала часовой отчет перед комитетом и пообещала, что предстоит сказать еще очень многое, так что мне следует быть к этому готовым.
– Но не жди, что сейчас на равнины отправят настоящую экспедицию! – сказала она. – Не сейчас, когда летят земляне.
– Да, я уже слышал. Они шлют нам радиосообщения. Посадка завтра.
– Да, все про них говорят. Иногда удается их понять, так что, похоже, они именно это хотят сказать. Странно даже, что Божья коровка смогла уйти с совещаний, чтобы встретить тебя на берегу. Мы не знаем, чего земляне хотят, но я догадываюсь. Они летят обживать Мир. Они испортили Землю – это мы знаем, – так что им нужно новое место для жизни. Но они и Мир испортят! Может, нам удастся заставить их жить на другой стороне планеты.
– По словам Божьей коровки, мы не знаем, сколько их будет.
– На таком большом корабле? Думаю, много.
И она подробно объяснила ход своих мыслей.
Наконец я пошел повидаться со Стивлендом в оранжерее с прозрачной стеклянной крышей – поскольку Дом собраний был занят. Через оживленный город путь был недолгим, но множество людей останавливались, чтобы поздравить меня с возвращением и поделиться своими теориями насчет возвращения Земли.
На полпути я остановился, чтобы самому об этом подумать, уставившись на садик между какими-то домами. Он был совершенно обычный и по большей части голый, ведь стояла зима. Шипастые стебли весной дадут цветы, а летом – вишни. Саженец конскохвостого дерева украшал центр садика, и его длинные тонкие листья, коричневые и сухие, свисали вниз, шелестя на ветру. Над ними выгибались радужные побеги Стивленда: его листья оставались зелеными.
Мы с Голубкой обсуждали вероятность того, что кораллы – чужаки, но, возможно, чужаками являются как раз зеленые растения. Может, это лес оказался захватчиком и занял другие равнины, которые прежде были коралловыми. Однако кое-какие мелкие и в основном безвредные кораллы росли и в лесу, а на равнинах присутствовали и растения. Все не настолько четко разграничено, как могло бы показаться.
Лес желает уничтожить равнины. Однако на равнинах масса жителей – и они прекрасны. Прекрасны и опасны. Получение этого знания уже было неким успехом. В городе живут три разумных вида: люди и стекловары – оба чужие – и Стивленд, последний представитель своего вида. Когда-то радужный бамбук был доминирующим видом. В его почти полном вымирании он винил войны между бамбуками.
А теперь вот-вот заявятся земные люди, а они – не мирянские люди. Мы их не знаем, а они не знают нас. Вскоре мы все что-то друг о друге выясним. Я мал, но вокруг меня может быть нечто большое.
У меня было такое чувство, будто за мной следят – и не только клеточные глазки на стволах Стивленда. Я обернулся – и увидел Вайю, которая сделала вид, будто просто идет мимо. Я смотрел ей вслед, пока она не завернула за угол. Когда-нибудь она со мной заговорит. Хочется надеяться.
Я направился в оранжерею – и с каждым шагом испытывал все большее облегчение. Я буду рад поговорить со Стивлендом, а он будет рад поговорить со мной, и что бы этот космический корабль ни принес, это остается неизменным. А Стивленд большой.
– Воды и солнца, мой друг. Я привез тебе подарок. – Я открыл тряпичный мешочек и поднес его к стволу, чтобы ему было видно. – Золото. Мы набрали, сколько смогли, пока на нас не набросились хищные фиппокоты. Из этого ты сможешь изготовить радиодетали.
– Тепла и пищи. Ты мне важнее, чем золото.
– Я сожалею насчет царицы.
– Она действовала неосмотрительно. Она виновата в собственной смерти и смерти своей семьи. Нам будет их не хватать.
Я кивнул, задумавшись о потере целой семьи.
– Как я слышал, прилетают люди с Земли.
– Завтра. Все готовятся, и в городе нет покоя.
– Нет, есть. Вот здесь, в этой комнате. И во мне.
Я все еще не разучился говорить жестко, пусть теперь это уже было неискренне.
– Божья коровка будет счастлива узнать, что кто-то спокоен. Ты продемонстрировал хорошие командные способности. Учти: решено держать мою разумность в тайне. Мы не знаем, миролюбивы ли эти земляне. Но мы проведем похороны стекловаров в любом случае.
– Ага, кстати, об этом. Я хочу усыновить Каузи.
– Вы сблизились в походе?
– Вроде как. На самом деле я бы предпочел усыновить Царапа.
– Увы, Царап близок к концу своей жизни. Каузи проживет еще как минимум сорок лет. Это стало бы для него хорошим шансом.
– Ага, шансом.
– Я вижу в этих землянах шанс, хотя мы не зря тревожимся. Сомневаюсь, что это полет в один конец. Я смог бы отправить на Землю мои семена.
Я рассмеялся.
Он сказал:
– Думаю, я легко мог бы адаптироваться к местной экологии.
– В итоге ты станешь там всем заправлять.
– Любая перемена или попытка что-то сделать несут возможность успеха, какими бы ни были трудности.
– Ага, земляне будут трудностью, так что нам надо хранить спокойствие. Мы сможем с ними справиться.
Однако это говорила моя привычка. Возможно, мы с ними справимся, а возможно – потерпим неудачу и окажемся на грани катастрофы, и даже если это будет не наша вина, в любом случае решать проблему придется нам. Мы скоро это выясним – и я надеялся, что буду готов.
3
Омракаш Баччан – Земной год 2443-й, мирный год 210-й
Во время гибернации мы снов не увидим. Так нам говорили медики на Земле. А еще они говорили, что мы проснемся со спутанным сознанием. Однако как только я пришел в себя, я все прекрасно сознавал: знал, что спал больше века, видя один и тот же повторяющийся сладкий сон. Мне виделось, что после лишений и жертв этой экспедиции я вернусь домой к земному уюту и напишу шедевр антропологии: исследование изолированного сообщества на далекой планете и успешного его возвращения к нашему виду. О, как много это добавит к пониманию человечества!
Я приступил немедленно, делая мысленные заметки и записывая их через свой канал:
«Прибытие означает пробуждение к болезни и тревоге. Оно начинается с унизительной аппаратуры по поддержанию жизнедеятельности и неуверенности в том, прибыли ли мы, как это было запланировано, к планете Мир».
Я лежал в тесной капсуле, и успокаивающий записанный мужской голос напомнил, что мне следует нажать зеленую кнопку для открытия дверцы. Голос объяснил, что надо делать с ремнями страховки, иглами и трубками. Я вспомнил, как прослушивал эту запись перед отлетом, втайне питая сотни страхов. Однако в качестве председателя рабочей группы я не осмеливался демонстрировать свою тревогу на Земле – и уж тем более мне не следует этого делать сейчас, в данный момент, где бы мы ни находились.
Я открыл капсулу и увидел, что я один… нет, еще одна капсула в том же ряду открылась – и находившийся в ней солдат выбрался в невесомость отсека. Я едва мог разглядеть его тело в тусклом свете, пока он методично удалял все свои подключения. Я начал избавляться от своих, не желая уступить этому генно-инженерному простаку. Он меня заметил.
– Председатель, сэр! Председатель… Баччан. Капитан Альдо Хаус докладывает о готовности действовать, сэр!
После чего он радостно расхохотался и полез в сумку у своей капсулы за припасами. Архетип.
Я возражал против присутствия в нашей команде того, кто принес клятву воинственности, – и, кроме того, еще более решительно – против того, что в команду в последний момент включили правительственного наблюдателя. Я заявил, что наша миссия – научная, а не завоевательная или карательная. Мои возражения диктаторски проигнорировали.
Я ощущал одновременно зверский голод и тошноту. Борода, волосы и ногти у меня отросли, свидетельствуя о прошедших приблизительно двух месяцах биологического времени. Я вспомнил о бутылочке с водой и электролитами рядом с сумкой с одеждой. Вкус был мерзкий, так что желудок скрутило. Меня вырвет, а в невесомости рвота меня опозорит – и вызовет тошноту у других. А от этого меня затошнит еще больше и… На этом витке мыслей мой канал вмешался, ингибируя тревожность через центральную сеть. Дикие мысли прекратились, и я расслабился. Вкус у воды по-прежнему был мерзко-химическим, но я справился.