Во главе закона, стр. 11
Она содрогнулась, едва сдержав рвотный позыв. Пришлось закрыть рот ладонью, чтобы подавить второй и третий. Согнувшись и опустив голову как можно ниже, она начала дышать ртом, силясь унять тошноту, и принялась нервно тереть старый рубец на среднем пальце левой руки, чтобы успокоиться. В детстве она носила там кольцо и концентрировалась или успокаивалась, проворачивая его на пальце, но все вещи отобрали, и только шрам был воспоминанием, которое у неё не могли отнять. Он не давал забыть о том, кто с детства привносил хаос в её размеренную жизнь. Иронично, что в тюрьме именно мысли о её худшем друге – единственное, что успокаивало. Она хотела бы вспоминать лица Ореста и Софии, но из-за начавшихся кошмаров не могла видеть их счастливыми, не смела восстанавливать в памяти их улыбающимися и смеющимися. Все картины о приёмных родителях были заполнены кровью, опьяняющей эйфорией и ножом в её руке.
На суде она клялась, что ничего с ними не делала. Рыдала, умоляя ей поверить и найти настоящего убийцу. Она была отчаянно искренна. По крайней мере, так думала, пока в тюрьме её не начали мучить воспоминания, которые было невозможно ни подделать, ни оправдать, ни объяснить. И эта истина подкосила её сильнее остального. Она потеряла веру в свои слова и даже себя не могла убедить в собственной невиновности, осознав, что она сама себе враг. Убийца, которому в душе мечтала отомстить.
Уже будучи в заключении, она трижды сдавала анализы на грёзовую хворь, все они приходили отрицательными. Это и несовершеннолетний возраст сохраняли ей жизнь, потому что смертная казнь не применяется до совершеннолетия, которое настигнет девушку через семь месяцев. И если сперва она жаждала правды, то теперь пыталась от неё скрыться, смиренно дожидаясь конца своих дней в тюрьме.
– Эй!
Она не отреагировала – обняв колени, так и осталась сидеть на полу, боясь возвращаться на свою койку. Сон не приносил ей ничего, кроме кошмаров и последующего сонного паралича, она так боялась спать, что отключалась лишь раз в несколько дней, будучи не в состоянии больше бодрствовать.
– Пс! Чудна́я! – опять позвал Макей из камеры напротив.
Низший из Дома Раздора, посадили на год за мошенничество. Девушка решила, что он совсем отбитый, потому что был одним из немногих заключённых, кто продолжал с ней общаться.
Она нехотя приблизилась к решётке, уже зная, что он не прекратит попытки её дозваться, а в итоге стражник вернётся и их обоих отправят в железные склепы.
– Держи!
В плечо что-то врезалось, она вздрогнула и едва успела подхватить это раньше, чем оно ударилось о грязный пол. Она с недоумением разжала ладонь, не сразу поняв, что держит самый настоящий…
– Это абрикос, чудная! – в привычной ему жизнерадостной манере выдал Макей, будто она фрукты и ягоды никогда не видела. Хотя девушка так долго таращилась на плод, что вывод был не лишён смысла.
Макей общался с ней неформально, не зная, что она от рождения третьего сула, а выросла в семье аристократов. Но Макею фамилия Кайлос ничего не говорила, а её гул он ощутить не мог: всем заключённым делали ахакор принудительно, чтобы они не пытались использовать способности на стражниках.
– Откуда? – хрипло, едва ворочая языком, спросила она.
– На ужине давали, а ты ж его пропустила. В отключке была. Стражники тебя не добудились. Воды нет, но ты пить, наверное, хочешь. Ничего другого предложить тебе у меня нет, – бесхитростно объяснил он.
Стало совсем непонятно, за какое мошенничество Макей сюда попал, как с его натурой он вообще мог кого-то обмануть. Макей не впервые делился своей едой, которую было не так просто умыкнуть из столовой, но при этом ни разу ничего не просил взамен, ему хватало и общения.
– Сколько в этот раз продержалась? – воодушевлённо поинтересовался он, сверкая белозубой улыбкой в полумраке.
Девушка с трудом откусила кусочек мякоти, сладкий сок растёкся по языку. К счастью, тошнота не вернулась, однако челюсти работали скованно, и она опасалась прокусить неповоротливый распухший язык, но ей действительно полегчало – горло перестало саднить.
– Почти три дня.
Макей присвистнул, словно это соревнование, а она спортсмен по отказу от сна. В какой момент отключилась в этот раз, девушка не помнила, как и не представляла, сколько проспала. Голова была ватной, последние силы она потратила на то, чтобы съесть абрикос.
– Знаешь, чудная, я бы на твоём мес…
Продолжения она не услышала за внезапным взрывом, который разнёс несколько стен. Девушка отлетела в сторону, как тряпичная кукла. Удар о кирпич выбил дух, поднятая в воздух пыль и каменная крошка взметнулись вверх, полностью скрывая из виду коридор. В ушах стоял назойливый монотонный гул. Других звуков она не слышала, но разглядела, как кто-то снял дверь с петель и беспрепятственно зашёл в её камеру. Она не нашла в себе сил встать, даже когда к ней приблизилась огромная фигура. Свет фонарика ослепил, на лицо нацепили какую-то маску, и в нос ударил сладковатый запах. Больше она ничего не видела.
Она поморщилась от громких голосов и звуков удара по металлу, каждый из которых отдавался волной боли в голове. Все слова искажались, казались обрубленными. Постепенно звон в ушах стих, и она ощутила онемение в теле от неудобной позы, холод камня, на котором, похоже, пролежала не один час. Во рту было кисло и сухо. Она закашляла, пытаясь проглотить остатки слюны.
– Эй, чудная…
Знакомая кличка принесла некоторое облегчение, она с трудом разлепила веки и попыталась сесть, несмотря на головокружение и мутную пелену перед глазами. Чьи-то руки поддержали, когда она столкнулась с чужим плечом и внезапное касание заставило её испуганно отстраниться.
– Говорю, вставай, мать твою!
Она вздрогнула от чужого крика, но обмякла, разобрав, что это не ей.
– Как голова, чудная? – тихо спросил Макей, и ей наконец удалось его рассмотреть. Знакомый палагеец, склонившись, сидел рядом, придерживая за плечи, пока её продолжало покачивать.
Он беспокоился о её состоянии, хотя и ему досталось: одна сторона лица была в синяках, голова замотана уже грязным бинтом, на руках оставалась засохшая кровь и ссадины. Воспоминания о тюрьме и взрыве накатили разом, отозвавшись очередным приступом тупой боли в глазах и затылке.
Они были в клетке, и не только она и Макей, а ещё с десяток палагейцев, которых она никогда не видела. Некоторые мужчины и женщины с опаской озирались, пока остальные едва приходили в себя.
– Где мы? – прохрипела она.
– Не знаю. Похоже, в мире людей. Я слышал человеческую речь за соседней решёткой.
– Соседней?..
Она вскинула взгляд, выпрямилась, чтобы убедиться, что Макей прав. Их клетка была не единственной. Она насчитала три в этом огромном ангаре и наконец увидела пятерых мужчин, явно командиров, которые палками били по решёткам, сверяясь с какими-то списками. Помимо них за периметром наблюдали не менее трёх десятков охранников. Мужчины были вооружены огнестрельным оружием, некоторые – совсем уж здоровыми пушками. Её передёрнуло, она ощутила себя животным в клетке.
Прислушавшись к голосам, она убедилась, что большинство говорит на языке людей. И лишь те, что со списками, обращались к пленникам на палагейском. Благодаря лучшей школе в Пелесе она выучила язык людей годы назад, но ужасная какофония и отсутствие практики не давали понять, о чём именно болтают рядовые стражники.
– Они кого-то отбирают, – подсказал Макей.
Оказавшись довольно внимательным и собранным, он продолжал обнимать её, отчасти скрывая своим телом от вдалеке стоящих мужчин с оружием. Она бы в жизни не позволила заключённому так к ней прикасаться, но Макей остался здесь единственным знакомым, и от его присутствия она испытывала слабое облегчение. Ничтожное, но чувство безопасности.
– Этих двоих в третью секцию, парня пока во вторую, а ту девчонку в первую! – велел командир. Подчинённые выволокли пленников и потащили к разным группам.