Балканы (СИ), стр. 5
— Александр Константинович, а все же — как это было?
— Олег Иванович… Ну что вы, в самом деле? Я ведь вроде бы уже рассказывал?
Однако глаза молодого, русого и румяного от волнения подпоручика горят таким юношеским, практически мальчишеским задором и нетерпением, что я невольно уступаю:
— Ну что же… Извольте.
Сделав скупой глоток остывшего уже кофе, я начал свой неспешный рассказ:
— Итак, напомню — я поступил на службу в войска генерала Радко-Дмитриева ещё перед Лозенградом. Если вы не забыли, в октябре проливные дожди буквально затопили поля и дороги — и чтобы дойти до города, нам приходилось нести снаряды, а когда и провизию прямо на руках.
Подпоручик лишь согласно закивал — только блеск в глазах его стал ещё ярче. Такое ощущение, что он слушает мои «фальшивые» воспоминания как любимый аудиоспектакль — и мои слова оживают перед его внутренним взором красочными и масштабными батальными полотнами… Мне же о «моем» боевом пути поведал Степан Харитоныч, отставной фельдфебель — и участник той самой, победоносной и освободительной войны. После положенного срока в армии, он остался уже на личной службе у своего бывшего командира — и отца моего «носителя», полковника Константина Бредихана. Опытного отставника последний определил ему в воспитатели, в «дядьки»… А когда уже возмужавший сын, Александр Константинович Бредихин отправился добровольцем на Балканы, благоверный родитель уговорил Харитоныча пойти вслед за «молодым барчуком». Вроде денщик — а вроде бы и телохранитель…
Мне же повезло хотя бы в том, что мой «носитель» — тезка по имени. И потому, когда меня зовут по имени, я хотя бы сразу отзываюсь… Более того! Как вскоре выяснилось, внешность моего носителя настолько идентична моей «настоящей», из будущего — что невольно возникают мысли о близком кровном родстве.
Хотя я никогда не слышал, что у меня в роду были дворяне…
Так вот, пришёл я в себя уже в госпитале. И Харитоныч, лишь вскользь раненый турецкой саблей (хотя клинок срезал с его черепа добрый клок волос с кожей фельдфебеля!), активно помогал сёстрам милосердия ухаживать за мной. Вот у денщика-то я понемногу и узнал про «себя» — сославшись на кратковременную потерю памяти вследствии ранения и контузии… Взрыв же сбросил меня в окоп, ведь так? Харитоныч, прада, крайне обеспокоился моим самочувствием — но тут я кое-как съехал: мол, читал где-то в умных книгах, что такое случается с контуженными. Однако позже память всегда восстанавливается!
В общем…
— Однако же непогода сыграла нам и хорошую службу. Ведь все вымокло так страшно, что турки не смогли использовать артиллерию, развернутую на господствующих высотах. А вот мы под прикрытием пелены дождя и сгущающихся сумерек, сумели обойти врага на его правом фланге… Чем вызвали в рядах осман сильнейшую панику — и последующее за тем их полное бегство!
Мой товарищ по больничной палате аж вскинулся от охватившего его возбуждения:
— Бывает же да, господин поручик⁈ Я слышал, что фон дер Гольц рассчитывал, будто турки продержаться не менее трех месяцев — да против втрое большого войска болгар!
Мне осталось лишь пожать плечами:
— Так было… А немцам не стоит недооценивать противника. Как впрочем, и любому из нас… Итак, после тяжелейшего марша на Лозенград солдатам неизбежно требовался отдых; турки же сумели беспрепятственно отступить — а перегруппировавшись, османы решились нанести контрудар! Мы сошлись с ними на линии Яни-Аркадиополь — и несколько дней три наши дивизии с трудом держали натиск врага… Отбивая его, впрочем, с большими потерями! Но было жарко, господин подпоручик… Очень жарко.
Панин часто-часто закивал головой, соглашаясь с моими словами — а мне, честно сказать, стало даже немного жаль, что этот пласт воспоминаний предка похоронен столь глубоко… Что вряд ли есть надежда хоть когда-нибудь «вспомнить» сии славные события.
— Наконец, на помощь к нам подошла первая армия — и мы обратили вспять осман, исчерпавших весь своей наступательный порыв… После чего мне откровенно повезло заболеть — и по итогу оказаться в составе подразделений, осадивших Адрианополь. Честно скажу, сложись иначе — и один только Бог знает, уцелел бы я, или нет! В мясорубке у Чаталджинской линии выжить было непросто… Враг заперся в фортах, прикрытых рвами, фугасами и проволочными заграждениями; собственные же казематы турки спрятали глубоко в земле на случай обстрела тяжёлой артиллерии. А все передвижения врага были скрыты от наших наблюдателей… Более того, на атакующих в прибрежной полосе болгар обрушились снаряды турецких броненосцев, подошедших к самому берегу! Не удивительно, что наше наступление здесь выдохлось…
Подпоручик зябко повёл плечами — да и мне стало не по себе. Тяжелейшие бои на Чаталджинской линии можно смело равнять с самыми упорными драками Первой Мировой — вроде Верденской мясорубки…
— Ну, а про штурм Адрианополя вы все итак уже знаете, господин подпоручик. Слава Богу, что ни фугасов, ни проволочных заграждений на нашем пути не оказалось! Под прикрытием плотного артиллерийского обстрела мы приблизились к передовым вражеским окопам на полсотни метров — да после, одним решительным рывком в сии окопы и ворвались. Правда, меня тогда как раз «пометили» штыком… Но и на моем счету трое осман имеются — да ещё больше турок свалил Харитоныч! Ну, ему-то враг давно знакомый — Степан разил башибузуков в рукопашной ещё юнцом, можно сказать… Да и на текинцев под началом Скобелева ходил!
— Право слово, Александр Константинович! Вы больше восхваляете денщика, нежели себя… А о себе рассказываете так, словно ничего героического в столь жарком деле с вами и не случилось!
Мне осталось лишь вновь неопределённо пожать плечами:
— Право слово, Олег Иванович — а что тут героического? Тут война. Тут или ты, или тебя… Да еще грязно, и жутко, и страшно. Но! Цель у нас благая, тут не поспоришь…
Глава 3
Свежо…
Я задумчиво оглядываюсь назад, невольно ежась в ладно подогнанном по фигуре кителе. Многие русские добровольцы воевали в Болгарии в собственной форме — естественно, будучи офицерами. Ибо русский мундир — мундир армии освободительной — в Болгарии в большом почете!
Пока ещё в почете…
Руки мои невольно касаются кобуры на портупее. Самовзводный офицерский Наган заряжен, а предохранителя на нем нет — от самопроизвольного выстрела защищает довольно тугой спуск. Уставную шашку, однако, я оставил с Харитонычем в Белграде — вместо неё за голенищем сапога покоится короткий, граненый стилет, приобретенный на одном из блошиных рынков; кажется, его переделали из укороченного штыка… А левый карман кителя тянет вниз купленный в сербской же столице пистолет «Браунинг», модель FN Browning M1910. Сейчас на оружейном рынке это одна из самых ходовых и популярных моделей — самозарядный, семь патронов калибра 7,65 в магазине, компактный. В Русской Императорской армии его прямо так и будут называть — карманного типа.
А ещё из этого самого пистолета — имею в виду, конструкции и модели — застрелили Франца-Фердинанда и ни в чем не повинную супругу эрцгерцога, Софию Хотек… Огромная потеря, без шуток. Наследник престола Габсбургов был человеком совершенно вменяемым и адекватным, он был против войны на Балканах — и уж тем более, против большой войны с Россией! К тому же он рассчитывал реформировать империю в триединую державу, Австро-Венгрию-Славию — наделив славянских подданных всеми необходимыми правами… Конечно, он не был славянофилом — но вот трезвым и адекватным человеком вполне.
Одна только поправочка… В настоящий момент Франц-Фердинанд не был, а «есть». Живёт и здравствует вместе с супругой… Была у меня шальная мысль остановить покушение и первым грохнуть Гаврилу Принципа — но слишком мало вводных. Я совершенно не помню, где именно в Сараево состоится покушение и в какое время, не помню подробностей и словесного портрета террориста.
И далеко не факт, что «анонимка» на Гаврилу что-то изменит — а немцы не найдут иного повода начать войну в том же, 1914-м… Нет, лучше действовать наверняка, пока на свет не появилась «Толстушка Берта».