Балканы (СИ), стр. 30
А вот что там у нас с «Гёбеном» и «Бреслау»?
А «Гёбен» и «Бреслау» (при полном бездействии британцев) успешно «саботируют» переброску французских войск из Северной Африки на континент! И французикам еще везет, что Габсбурги не объявили им войны официально… Ибо эскадра адмирала Сушона в настоящий момент действует в гордом одиночестве — хотя и базировалась она в австрийских портах. Между тем, автор заметки обратил внимание читателей на тот факт, что австрийцы уже имеют на Адриатике один введенный в строй дредноут — «Вирибус Унитис». И еще один, «Тегетгоф», спущен на воду и готовится войти в списки флота… А помимо линкоров дредноутного типа, австрийцы располагают девятью броненосцами — включая наиболее современные типа «Радецкий».
Так что французам, заложившим четыре дредноута, но еще не успевшим ввести их в строй, пришлось бы очень туго… Впрочем, им и сейчас приходится несладко — даже против двух германских крейсеров! У одного только «Гёбена» десять орудий калибра 280 миллиметров — и еще двенадцать 150-миллимтеровых пушек! Конечно, французские броненосцы типа «Репюблик» вооружены посолиднее — у них по две башни со спаренными двенадцатидюймовыми пушками… А это уже калибр в 305 миллиметров. Но скорость хода этих броненосцев составляет всего 19 узлов — и «Гёбен» с его 28,5 узлами уходит, едва разглядев по курсу вражеские линкоры!
А потому Сушон разбойничает на французских морских коммуникациях, как хочет — благо, что нейтралитет Британии и Италии позволяет ему «не стесняться»…
От чтения газеты меня отвлек очередной гудок паровоза — после которого поезд стал явственно снижать скорость; вскоре мягкий толчок и негромкий скрип колесных пар возвестил о том, что мы окончательно остановились.
— Бельск!
Кондуктор громогласно возвестил остановку на станции — но я решил, что не стану выходить на перрон. В вагоне, как кажется, хорошо работает вентиляция, а потому совершенно не жарко. Можно, конечно, пройтись и размяться… Но мысли о фронте и пыльных дорогах Восточной Пруссии навевают такую тоску!
В общем, хочется как можно дольше побыть в комфорте…
Тем более что городишка, судя по виду из окна, не особо-то и велик — и не поражает каким-то особенными достопримечательностями. Пока поезд тормозил, я успел разглядеть католический костел и православный храм, невысокие домики — и уютные, опрятные улочки. Возможно, в другом настроение (и будь у меня достаточно времени!) я не отказался бы побродить по городу, откушав польских национальных блюд в каком-нибудь трактире поприличнее.
Но сейчас…
— Настя⁈ Как такое возможно…
Прошло уже минут десять стоянки; в узком «коридоре» послышались шаги новых пассажиров — а в голове состава раздался призывный гудок паровоза. И вдруг на перроне, среди провожающих, я увидел знакомое, такое привлекательное — и вместе с тем столь родное лицо! Словно ошпаренный, подскочив с места, я рванул из купе наружу, бросившись в хвост вагона — где с предательским лязгом захлопнулась дверь…
— Стой! Открывай!
— Ваше благородие, да никак нельзя, уже тронулись…
Я действительно пропустил момент легкого толчка состава. Но в окне действительно мелькают остающиеся позади фонари вокзала…
— Где стоп-кран⁈
— Что-что?
Блин, какой стоп-кран в 1913-м⁈ Кондукторы сейчас и управляют ручными тормозами каждого вагона по отдельности…
— Так, срочно открой мне дверь!
— С-сейчас…
Стушевавшийся детина уже подался было к выходу — но тут за моей спиной послышался властный, и одновременно с тем полный ледяного негодования голос:
— Поручик, отставить истерику! Если по вашей милости остановят поезд, то мы сорвем график движения воинских эшелонов. За такое вас по головке не погладят, уж будьте уверены… А ежели вы покинете состав на ходу — то во-первых, наверняка получите травмы. Что в условиях боевой обстановки будет расценено, как уклонение от выполнения офицерского долга… И, во-вторых, неявка в часть согласно выданного предписания — это серьезное нарушение воинской дисциплины.
Зло оскалившись, я развернулся лицом к говорившему… Но резкие слова застыли у меня в горле, когда я разглядел на погонах обратившегося ко мне офицера тонкую горизонтальную полоску без звездочек. Цельный капитан — а в переводе на современные мне звания майор… Хотя в действующем сейчас табеле о рангах капитан относиться к обер-офицерам, как и я.
Высокий и худощавый, незнакомый капитан внимательно и цепко разглядывает меня, с оттенком этакого пренебрежительного равнодушия во взгляде… Русые волосы расчесаны с идеальным пробором, обнажив высокий лоб, короткие усики над плотно сжатыми губами аккуратно подстрижены; экий франт! Впрочем, когда взгляд незнакомца зацепился за красный болгарский крест с мечами на треугольной колодке голубого цвета, в глазах его промелькнул интерес…
Орден четвертой степени «За храбрость», коим я был награжден за Адрианополь (мы с Харитонычем убыли из госпиталя прежде, чем награду успели вручить), наши дипломаты передали мне в Белграде. И теперь орден стал предметом разговора:
— Вижу, что вы только вернулись с Балкан, господин поручик? Однако же, участие в боевых действиях не освобождает вас от необходимости русского офицера соблюдать уставную форму — и отдавать воинское приветствие… Особенно при встрече со старшим по званию офицером.
Вот ведь заноза в заднице! Кондуктор под шумок юркнул на тормозную площадку — но тормозить единственный вагон уже набравшего ход поезда, естественно не стал… Зло сощурившись, я довольно резко ответил:
— Виноват, фуражку оставил в купе — а к пустой голове руку не поднимают. Разрешите пройти, господин капитан!
— Прошу.
Офицер посторонился, пропуская меня в вагон — однако, стоило мне последовать в свое купе, как он двинулся следом.
— Ждете, когда я одену фуражку?
— Никак нет, господин поручик. Просто мы, так уж вышло, теперь соседи…
Сдержанный ответ капитана невольно смутил меня; посторонившись, я пропустил нового соседа внутрь купе — после чего примирительно протянул ему руку:
— Извините меня, господин капитан. Просто увидел на перроне свою…
Я едва не сказал «жену» — но тотчас поправился:
— Старую знакомую — увидеть которую здесь, в Бельске, не рассчитывал совершенно. А между тем, эта женщина довольно сильно ранило мое сердце… Но повторюсь — увидеть ее я совершенно не чаял.
Рукопожатие капитана оказалось довольно цепким и сильным; обозначив улыбку краешком губ, он ответил мне уже чуть приветливее:
— Что-то такое я и ожидал услышать… Но — война, господин поручик. Мы теперь не вольны поступать так, как вздумается, ведомые одним лишь сердцем… На первом месте теперь долг перед Отечеством!
Получилось несколько патетично — это понял и сам капитан. Отпустив мою руку, он заметил уже без пафоса, наконец-то усаживаясь на противоположный диванчик:
— Надеюсь только, что ваша старая знакомая не есть чужая жена? А то ведь получится история в духе «Поединка» Куприна…
— Никак нет! Пытаться увести чужую жену — это совершеннейшая подлость. И подлость вдвойне, если эта жена принадлежит другу.
— Однако же, для провинциальных гарнизонов ситуацию отнюдь не рядовая… Как и дуэли на почве супружеской ревности.
— Согласен… Наверное, такое предательство можно смыть только кровью. Хотя, с другой стороны — измена происходит по взаимному согласию, если это измена, а не принуждение… Соответственно, определенная степень вины благоверной имеет место быть — ведь именно женщина принимает решение, с кем ей разделить ложе?
Капитан невольно усмехнулся:
— Но что прикажете делать мужу, если история с адюльтером всплывет? Этакий урон чести русскому офицеру спустить никак нельзя…
Также усевшись на свой диванчик, я равнодушно пожал плечами — честно говоря, уже тяготясь никчемным разговором:
— Да хоть бы и по мордасам-с, да с оттягом — чтобы зубы во все стороны…
— А смысл? В такой ситуации выбор пострадавшего не велик. Или подать в отставку — что редко кто выбирает. Или уже самому вызвать вас на дуэль — третьего тут не дано. Иначе кто станет служить с офицером, позволившим себя отлупить — словно последнего новобранца?