Балканы (СИ), стр. 2
Фески что ли?
Додумать я не успеваю: в мою сторону кидается один из этих солдат — тот, что в синем. Склонив винтовку, он вроде как целиться штыком именно в мой живот… От неожиданности — и абсолютной неправильности происходящего я весь буквально одеревенел!
Я же умер! Вроде как… А это что, получается — чистилище⁈ Или просто какой-то затянувшийся кошмар в момент моей агонии?
Что же… Двум смертям не бывать — а из кошмара самый верный путь к бегству лежит как раз через смерть во сне… Так что неподвижно стоять на месте — это ведь тоже тактика.
— Ваше благородие!!!
Справа на турка (почему-то подумалось, что смуглый солдат с чёрными усами есть именно турок) вдруг налетел рослый — и, как кажется, не особо молодой мужик. Тем не менее, он закрыл меня собой — и умело парировал выпад противника! Парировал ударом цевья трехлинейки по тонкому металлическому стволу турецкого винтаря…
После чего коротко, без замаха вогнал граненый штык в живот вскрикнувшего врага — и тотчас выдернул его из раны:
— Ваше благородие, чего встали⁈ Стреляйте!
Да, действительно, немолодой. Щетина на лице седая — хотя роскошные фельдфебельские усы ещё совершенно чёрные… Я цепляюсь взглядом за лицо своего спасителя, чтобы не смотреть на дергающееся в агонии тело турка. Убийство живого человека меня шокировало — но ведь и он пытался меня убить… Между тем, проследив за взглядом солдата, я с удивлением обнаружил в своей руке вороненый офицерский «Наган».
А почему офицерский?
Нет, это точно, чистилище… Хотя я ведь православный — а у православных ведь чистилища нет.
Какая, однако, знакомая мысль…
Подумать об этом я, впрочем, уже не успел. Ибо заметил вдруг ещё одного турка — целящегося в моего спасителя… Тело среагировало словно бы само собой — рука привычно вскинула револьвер, а глаза прочертили прямую линию по стволу «Нагана» к животу противника…
После чего я мягко, без всякого рывка потянул спуск.
Выстрел!
Глава 1
Пуля прошила грудь турка, угодив точно в солнечное сплетение. К моему вящему удивлению, солдат, целящийся в фельдфебеля (пожалуй, своего немолодого спасителя я буду называть именно так), не упал на спину, «отброшенный» назад ударом пули. Нет, он еще постоял несколько кратких мгновений на выпрямленных ногах — не сумев, впрочем, удержать винтовки в стремительно слабеющих руках… Ствол ее неудержимо клонился вниз — а следом осел на подломившихся вдруг коленях и сам турок.
Однако при этом враг мазнул по мне удивительно противоречивым взглядом… В нем воедино сплелись и жгучая ненависть, и отчаяние, и неверие в собственный конец.
И отчаянная мольба о помощи…
Однако меня поразила даже не смерть человека — и даже не тот факт, что я вдруг стал убийцей. Меня поразила собственная реакция на процесс лишения человека жизни — какая-то совершенно спокойная, что ли… Все прошло столь буднично, словно я не впервые забираю чужую жизнь.
Никакого эмоционирования. Никакого сожаления или раскаяния. Никакого шока…
Убил — и убил. В бою врага не щадят…
Вроде бы понятная сентенция — но совершенно мне незнакомая! Или знакомая? Нет, в моей жизни бывало всякое… Уличная гопота и отчаянные борцовские схватки — по юношеству я отходил на Самбо три года. Потом армия — и хотя на рожон я особо не лез, конфликты были неизбежны… И драки случались — порой очень ожесточенные. Тогда в ход шли табуреты — а бляхи от уставных ремней использовались в качестве кистеней.
Кстати, очень больно бьет, зараза — оставляя на теле метины в виде советских звезд!
Да и на перегонах японских машин случалось… Всякое. Один раз пришлось спешно уходить от натуральной погони, отстреливаясь дробью из дедовой двустволки… После чего, собственно, я и закончил с перегонами.
Однако даже тогда я если кого и задел, то вряд ли убил… А если и убил, то не видел кого; не видел мгновения, когда взгляд человека гаснет, затухает. Зато сейчас вижу… И ничего.
Разве что есть стойкое ощущение, что в моей жизни подобное происходило уже не раз…
— Ваше благородие, чего замерли⁈ Бежим, пока нас не подстрелили на открытом месте!
Наверное, момент моей какой-то абсурдной рефлексии был все же краток. Просто время тянулось иначе — и мысли калейдоскопом сменяли друг друга столь быстро, что к моменту, когда фельдфебель потянул меня за собой, нас действительно еще не успели подстрелить… Однако, когда мы добежали до линии вражеских траншей, мне на мгновение подумалось, что лучше бы меня все же подстрелили.
Что за жесть здесь творится⁈
В первый миг мне подумалось, что мы попали на скотобойню. Фельдфебель мой спешно спрыгнул вниз — и одной ногой угодил в человеческие внутренности, вывалившиеся из распоротого штыком живота… Мой спаситель как-то буднично ругнулся, спешно отступив в сторону — и тем самым открыл мне второго мертвеца, чью голову буквально размозжило ударом приклада! Серьезно, размозжило — ибо лицо несчастного потеряло всякую симметрию, а кости черепа в районе виска неестественно вдавлены вовнутрь и расколоты, торча из раны бурыми осколками… Меня чуть ли не вывернуло от этого зрелища — но раздавшийся за спиной взрыв толкнул вперед ударной волной, швырнув прямо в окоп!
Причем спину мою чем-то болезненно обожгло…
Но стоило мне упасть в траншею, как справа вдруг раздался чей-то протяжный, яростный крик; неизвестный вопит высоко и протяжно, на одной ноте:
— А-а-а-а-а-а!!!
Я не успел даже толком разглядеть кричавшего, как над моей головой вдруг хлестнул выстрел винтаря. И алый «цветок» тотчас расцвел на синей, защитной форме турка — ведь на голове последнего краснела феска… Причем удар уже довольно тяжелой пули трехлинейки, угодившей точно в грудь противника, на сей швырнул его тело назад.
Откуда я только знаю, что винтовку в руках моего спасителя — это именно трехлинейка?
— Ваше благородие!!!
Крик фельдфебеля одновременно и понукает меня, и умоляет действовать; старик завозился с рукоятью затвора, словно бы заевшей — а из-за изгиба траншеи показался еще один турок. Да на сей раз с воздетым над головой клинком!
— Алла-а-а-а!
— Жри, басурманин!
Я непростительно замешкался, словно бы врос ногами в землю — и старый солдат среагировал на новую опасность первым. Среагировал совершенно отчаянным, резким рывком вперед… И длинным, идеально отточенным выпадом винтовки, что венчает граненый штык! Турок не успел даже опустить руку — как игольчатый русский штык уже прошил его живот… Но уже смертельно раненый, осман все же обрушил на голову старого «гяура» собственный клинок.
— Харитоныч!!!
Испуганный возглас родился где-то в моей груди — а неведомые силы толкнули меня прямиком к фельдфебелю; последний тяжело осел на ногах, оперевшись спиной на стенку окопа.
— Харитоныч, ты как⁈
— Отдохну немного, ваше благородие… Если позволите.
Фельдфебель попытался неуклюже пошутить, сумев даже выдавить из себя вымученную улыбку — но из-под пальцев, что зажимают его голову, густо струится кровь. Я ободряюще улыбнулся товарищу, одновременно с тем начав лихорадочно искать на ремне подсумок с индивидуальным перевязочным пакетом… Но там, где он должен был быть, я ничего не нашел.
И с чего я вообще взял, что у меня на ремне (портупее?) могут быть подсумки с ИПП⁈
— Ваше благо…
Солдат (Харитоныч?) испуганно вскинулся — за изгибом вроде бы зачищенной траншеи вновь послышался какой-то шум… Вернее сказать, «не какой-то», а вполне характерный шум шагов. Где-то на уровне подсознания я понимаю все происходящее так — солдаты, вместе с которыми мы бежали к окопам, успели частично зачистить их, но тотчас рванули вперед. А мы с фельдфебелем несколько задержались, замешкались… Из-за моей нерасторопности и совершенно ненужной сейчас рефлексии-то и замешкались!
Однако в траншеях уцелели некоторые их защитники — возможно, их просто не заметили в глубине отсечного хода, да в суматохе боя. Или же они временно схоронились. Зато теперь вот осторожно идут вперед, проверяя окопы… Готовые стрелять или колоть штыками — кто на что горазд.