Держать (СИ), стр. 2

Кузнец крякнул. Он был доволен и старался не показать, что доволен.

Мальчишка с дальнего конца вышел от кости, как и Быков брат, и всё вместе заняло меньше времени, чем они простояли в очереди.

Потом позвали Мина.

В доме было темно и пахло сухой травой — не приятно и не противно, а сильно, так, что через минуту переставало пахнуть вовсе.

Знахарка поставила миску.

— Что скажешь?

Мин посмотрел на воду.

Он вспомнил, что надо сказать «холодная», и уже открыл рот. А потом подумал, что это неправда, и что она сама может сунуть палец и увидеть, что неправда, и что тогда получится глупо.

— Из нижнего ключа набирается дольше, — сказал он. — А выходит столько же.

Знахарка не шевельнулась.

— Чего дольше?

— Ведро. У нижнего надо стоять вдохов семь лишних, а вёдер всё равно два. У дальнего быстрее набирается, но туда идти. Если считать всё вместе, дальний хуже, а если только набирать — лучше.

За спиной кто-то переступил с ноги на ногу.

— Ты про воду скажи, — сказала знахарка.

— Я про воду.

Она помолчала. Потом встала, взяла его за плечо и подвела к очагу, и Мин обрадовался, потому что решил, что первое не засчиталось и сейчас будет второе, полегче.

Она пошевелила угли.

— А это?

Мин посмотрел в огонь.

— Смотря чем топить, — сказал он. — Хворостом надо подкладывать четыре раза, пока варится. Плахой — один. Плаха дольше разгорается, но если считать до конца, её выходит меньше. Только её надо колоть.

— А какой он?

Мин поднял голову.

Он не понял вопроса и стал думать над ним честно, как думают над задачей, у которой должен быть ответ. Огонь был жёлтый снизу и почти белый там, где брался хворост. Он давал тепло, которого хватало на два шага, а дальше не хватало. Он ел столько-то и держал столько-то.

Всё это было «сколько». А «какой» было не «сколько», и он не мог найти, где у этого браться.

— Какой — это как? — спросил он.

Стало тихо.

Тишина была не страшная. Просто во дворе перестали переступать, а знахарка перестала шевелить угли, и от этого сделалось слышно козу за стеной.

— Хорошо, — сказала знахарка. — Пойдём.

Козу он тоже сосчитал. Сказал, сколько она съедает и сколько даёт и что летом даёт больше, а ест столько же, значит дело не в еде, а в чём-то ещё, и он пока не понял, в чём.

Знахарка слушала до конца. Она не перебивала, и Мин, который ждал, что его остановят, договорил всё, что собирался, и остановился сам.

Потом она долго молчала.

— От головы, — сказала она наконец.

Мать шагнула вперёд.

— Это как?

— Так и есть. Третий.

— Это плохо?

Знахарка потёрла ладонь о ладонь, будто счищала с них что-то.

— Не плохо, — сказала она. — У нас таких не было. Что с ним делать, я не знаю.

Она сказала это ровно, без сожаления и без укора, как говорят, что зерно в этом году не взошло. Она просто не знала и не считала нужным делать вид.

Лучше бы она сказала «плохо».

Домой шли молча.

У плетня стояли двое стариков, и когда Мин с матерью прошли, один сказал что-то другому, а другой ответил. Слов было не разобрать. Мать пошла быстрее, и Мин пошёл быстрее тоже.

Дома она сняла с него рубаху, сложила и убрала.

— Ты просто устал, — сказала она. — Ты с ночи не спал.

Мин не устал и спал он нормально. Он посмотрел на неё и промолчал, потому что понял: сказать, что не устал, будет хуже.

— В другой раз скажешь как все, — сказала мать. — Ладно?

Она ждала, и он кивнул.

Она обняла его и держала долго, дольше, чем обычно, и Мин стоял и ждал, когда можно будет отойти. Ему было не плохо. Ему просто не делалось от этого ничего, а мать чего-то ждала, и он не знал, чего именно, и не мог дать.

Потом она достала припрятанное — кусок лепёшки с прошлого дня — и положила перед ним, хотя до еды было ещё долго.

— Ешь.

Он съел. Лепёшка была хорошая, и от неё тоже ничего не сделалось, кроме того, что он наелся.

За ужином мать сказала:

— У матери моей брат был. Тоже такой. Всё считал.

Мин поднял голову.

— Какой такой?

— Такой. Как ты.

— А потом что?

— А потом ничего. Жил себе.

— Где?

Мать помешала в горшке, хотя мешать было незачем.

— Далеко, — сказала она. — Ешь.

Брата у неё не было. Мин знал всю её родню: их было четверо, все сёстры, и он их видел, и две даже жили в Ключах. Ни про какого брата не говорили никогда, а про такое в деревне говорят.

Он не стал этого говорить. Он посмотрел на её спину и доел.

Отец пришёл с поля поздно и сел есть молча. Мать что-то сказала ему у печи, тихо, в четыре или пять слов. Отец не ответил. Он доел, вышел на порог и сидел там, пока не стемнело.

Мин слышал оттуда камень. Отец два раза принимался точить заступ и оба раза бросал, а заступ был уже правленый и точить его было незачем.

Ночью Мин проснулся и услышал их за перегородкой.

— …никогда такого не было, — говорила мать.

Отец сказал что-то короткое.

— И что теперь? — сказала мать.

Отец опять сказал коротко, и Мин не разобрал, а переспросить было не у кого. Потом стало тихо, и он лежал и слушал тишину, и почему-то не спалось долго, хотя локоть уже не щипало.

Три дня прошли обыкновенно.

Мин носил воду утром и перед темнотой. Двести восемнадцать туда, двести тридцать один обратно. Один раз обратно вышло двести двадцать девять, и он сходил ещё раз, проверить: вышло опять двести тридцать один. Значит в тот раз сбился он, а не число.

С ним никто не заговаривал про смотрины. Мать не заговаривала особенно старательно.

Зато заговорили дети.

На второй день кузнецова дочка спросила его у ключа, правда ли, что он не знает, какой огонь. Она спросила без злобы, ей было любопытно. Мин сказал, что не знает, и спросил в ответ, какой. Она подумала и сказала: «Живой». Он спросил, как это проверить. Она пожала плечами и ушла с вёдрами.

К вечеру это уже повторяли. Быков брат кричал ему через дорогу: «Какой — это как? Какой — это как?» — и смеялся. Смеялся он не потому, что было смешно, а потому, что так кричали взрослые дома и выходило, что можно.

Мин один раз погнался за ним и не догнал. Второй раз не погнался.

На третий день, утром, отец взял заступ.

Он собирался на дальний ключ, как собирался каждую осень. Мин это знал: осенью чистят, зимой ключ не берут, весной он идёт грязный, если не чистить. Ничего в этом не было.

Мать вышла следом, в платке.

— Я с тобой, — сказала она.

Отец посмотрел на неё, ничего не сказал и стал ждать, пока она подвяжет платок.

Зачем она пошла, Мин так и не узнал.

Он стоял в дверях и смотрел, как они идут через двор, и вдруг сказал:

— Не ходите.

Мать обернулась.

— Почему?

Мин стал искать почему.

Он поискал добросовестно и ничего не нашёл. Ничего не болело, ничего не показалось, ночью ему не снилось, а если и снилось, то он не помнил. Просто ему не хотелось, чтобы они уходили, и это было не причина, а он это знал.

— Вода мутная была, — сказал он.

Она была не мутная.

— Не каркай, — сказал отец.

Он сказал это без злости, коротко, так же, как говорил «подай» или «отойди». Потом взял заступ на плечо, и они пошли.

Мать обернулась ещё раз у плетня и махнула ему.

Их не было к темноте.

Мин наносил воды на два раза, потому что делать было нечего, и сидел на пороге. От дальнего ключа до деревни идти было дольше, чем от нижнего, — он не знал, насколько, потому что не ходил туда ни разу и посчитать не мог. Он сидел и придумывал, как посчитать без того, чтобы идти, и не придумал.

Потом стемнело совсем.

Он затопил, хотя топить было незачем и есть было нечего варить. Хворост горел быстро, и он подкладывал четыре раза, как и считал, и на четвёртый раз хвороста осталось мало, и он перестал.