Держать (СИ), стр. 17

Старик подошёл, присел у силка и посмотрел на него сбоку — так же, как смотрел Мин минуту назад. Он потрогал насторожку пальцем, и она сработала, и петля дёрнулась.

— Зачем поправил? — спросил он.

Мин подумал.

— Криво стояло, — сказал он.

Старик посмотрел на него снизу вверх.

— Ты взял зайца и поправил силок.

— Да.

— Зачем?

— Чтоб стоял.

Старик молчал довольно долго. Потом встал, отряхнул колени и пошёл по тропе вверх, и через десяток шагов, не оборачиваясь, сказал:

— Ну иди.

Идти было версты полторы, и всю дорогу старик не сказал ни слова.

Двор стоял в неглубокой лощине, у воды: изба, навес, гряды, и всё крыто и подперто как следует. Под навесом сушилось — пучками, на жердях, перевязанное разной ниткой, и Мин, увидев эти нитки, вспомнил знахаркин двор и посмотрел, серой ли перевязано то, что дольше сохнет.

Мин остановился у края лощины и посмотрел на всё это разом.

Двор был не богатый — беднее старостина и, пожалуй, беднее тёткиного. Но он был сделан. Тропинки протоптаны там, где ходят, а не где придётся. Вода отведена от избы канавкой, и канавка вычищена. Дрова сложены не кучей, а поленницей, и поленница накрыта. Гряды шли ровно, и на каждой было воткнуто по колышку, и Мин, приглядевшись, увидел на колышках зарубки.

Он смотрел на эти зарубки дольше, чем на всё остальное.

Кто-то тут считал.

Старик отобрал у него зайца, осмотрел и бросил на колоду.

— Ты чей?

— Ничей.

— Из Ключей?

— Да.

— Пропал у вас кто два года назад?

Мин остановился.

— Мои, — сказал он.

Старик кивнул — не сочувственно, а как отмечают, что сошлось, — и стал развязывать корзину.

— Я туда ходил тогда, — сказал он. — Смотрел. — Он вытряхнул корзину и поставил её к стене. — Искать нечего.

— Я знаю, — сказал Мин. — Я вчера смотрел.

Старик обернулся.

Он смотрел на мальчишку долго, и в первый раз за всё это время в лице у него что-то поменялось, и Мин не смог разобрать что.

— Ну, — сказал старик. — Значит, знаешь.

Он подумал и добавил:

— Воду носить умеешь?

Вечером они ели зайца.

Старик сварил его целиком, с чем-то из своих пучков, и половину выложил Мину, и это была самая большая еда, какую Мин видел за полгода. Он ел медленно, потому что знал уже, что бывает, если после долгого голода есть быстро.

Старик на него не смотрел и разговора не заводил.

Он ел, потом чистил нож, потом перебирал что-то в мешке, и всё это делал молча и обстоятельно. Один раз он встал, вышел и вернулся с охапкой чего-то сухого, бросил Мину под ноги и сказал:

— Сени. Там.

Мин отнёс охапку в сени и разложил у стены.

Уже засыпая, он подумал, что не сказал старику своего имени и что старик не спросил.

Он подумал ещё, что вообще-то по счёту выходило, что его должны были прогнать: он украл зайца, признался в этом, помощи никакой от него не видно, а еды на двоих у старика впритык. Он проверил счёт дважды и оба раза получил, что прогнать.

Не прогнали.

Он не понял почему и заснул раньше, чем додумал.

В Ключах его хватились не сразу.

Кузнец в мае спросил у старосты, куда девался мальчишка от ямы, и староста сказал, что не знает, и что, наверно, ушёл в Кривой Брод: туда все уходят.

Тётка, узнав, сказала, что давно пора и что она удивляется, как он до сих пор.

Никто не пошёл искать.

Мин про это узнал через много лет и не удивился, потому что и тогда, стоя наверху оврага и глядя на дым над Ключами, посчитал и получил ровно это.

От ямы до дальнего ключа было тысяч семь шагов.

Он их отсчитал, сбился на шестой тысяче и не стал пересчитывать, и число ему не пригодилось ни разу.

Обратно он его не проверил.

Проверять было незачем: обратно он не шёл.

Здесь кончается первая часть. Если дочитали — поставьте лайк.

Глава девятая. Корни

Первые три недели он ждал, что его выгонят.

Он держал свои вещи в углу сеней, собранными: нож, огниво, верёвка, тряпка. Он ни разу их не разложил и не повесил ничего на стену. Каждое утро он проверял, всё ли на месте, и это занимало у него меньше вдоха, потому что вещей было четыре.

Он делал так не из обиды и не из осторожности. Он просто считал.

За два года его брали пять раз и пять раз он уходил, и самое долгое было сорок один день, а самое короткое девять. Средний двор держал его два месяца. Двор старика он видел третий день, и никаких оснований думать, что тут будет иначе, у него не было.

Поэтому он работал так, чтобы к нему нельзя было придраться, и ждал.

На девятый день он разбил горшок.

Горшок был большой, обливной, с широким горлом — в таком настаивали, — и Мин нёс его от ручья полным и поставил на камень, а камень был покатый. Горшок постоял, качнулся и пошёл. Мин успел за ним нагнуться и не успел поймать.

Он остался стоять над черепками.

Он знал, во что это обойдётся: обливной горшок в Худых Ключах стоил как две недели работы взрослого мужика, а он видел, чем платит старик, и понимал, что второго такого тут может и не быть.

Он не стал ничего убирать. Он стоял и ждал, и в голове у него было пусто и очень ясно, и он даже прикинул, дадут ли ему дойти до сеней за вещами или выставят как есть.

Старик пришёл на звук из-под навеса.

Он посмотрел на черепки, потом на камень, потом на Мина.

— На круглое ставил, — сказал он.

Он присел, собрал самые крупные куски — их он зачем-то отложил в сторону, а не выбросил, — и остальное смёл ногой в траву.

— Другой возьми, — сказал он. — В сенях, под лавкой. И носи полный двумя.

И ушёл обратно.

Мин простоял над этим местом ещё довольно долго.

Потом сходил в сени, взял другой горшок и понёс воду двумя руками, как было сказано. И ещё три недели после этого держал вещи собранными, потому что одному разу он не поверил.

Работал он с рассвета.

Воду носил от ручья — восемьдесят четыре шага, самая короткая дорога за воду, какая у него была в жизни. Дров кололось много, потому что старик всё время что-то грел. Гряды надо было полоть, и полол он.

А главная работа была не эта.

Главная была под навесом, и Мин про такую работу не знал ничего.

Старик собирал траву. Не всякую и не всегда: он уходил утром с корзиной и приносил в ней иногда полкорзины, а иногда три пучка, и уходил при этом на полдня. Принесённое разбиралось сразу, в тот же час, потому что, как понял Мин, полежав в корзине, оно делалось хуже.

Разбирали так. Сначала перебрать: выкинуть чужое, выкинуть битое, выкинуть то, что взято не вовремя. Потом вымыть, если корень. Потом обрезать. Потом связать в пучки — не толстые, потому что толстый пучок внутри преет, — и повесить под навес, в тень, комлем вверх.

Потом ждать. Сколько ждать, зависело от того, что это, и от погоды.

Потом снять, обмять, отделить, что нужно, от того, что не нужно, и ссыпать в мешочки, и мешочки подписать — не буквами, потому что писать старик не умел, а нитками и узлами.

Мин выучил всё это за месяц.

Он выучил, потому что это было устройство, а устройство он схватывал с первого раза. Через месяц он разбирал принесённое сам, вязал пучки лучше старика — ровнее и одинаковее, — и ни разу не перепутал ниток.

За это старик его не похвалил.

Правил ему никто не сказал.

Это было самое непонятное в первые недели, и он от этого чуть не сбился.

У тётки правила ему объявили в первый вечер и уложились в минуту: есть будешь со всеми, воду носить будешь ты, золу выносить будешь ты, скотину через день. У Косого сказали короче. У старосты — совсем коротко: не трогай ничего.