Когда танцуют светлячки, стр. 2

– Пойдем. – Это был приказ.

Шабнам и Лаллу обменялись взглядами. Пинки раздвинула занавеску в дверном проеме и вышла из хижины, держа мать за руку, и все зашагали вперед. По дороге Лаллу снял куртку и попытался накинуть абу на плечи, но отец отмахнулся.

Джугну [8] очень любил кормить воробьев. Кусочек наана или роти [9], да хоть ложку риса: он оставлял им частичку всего, что ел сам. А накормив, прогонял. И любил наблюдать, как они улетают, пикируя и паря в бескрайнем небе. А теперь? Лаллу вздрогнул. Давешние глухие удары лопаты абу по птице не давали ему покоя.

Они прошли мимо соседних хижин, которые уже погрузились во тьму. Привыкшие к мягким зимам и удушающей летней жаре Пенджаба, жители деревни были плохо подготовлены к таким условиям.

Когда он проходил мимо кучи мусора, сваленной за хижинами, порыв ветра подхватил резкий запах и обрушил на Лаллу, вызвав у него тошноту.

Когда Лаллу было шесть лет, он повсюду следовал за Джугну. Однажды зимним днем, задолго до праздника, братья бежали по кукурузным полям, окружающим их деревню. Созревшая кукуруза выросла такой высокой, что Лаллу не видел Джугну впереди, а только слышал его топотание по полю. В ушах звенело предупреждение ами ни в коем случае не пачкать одежду. Изо всех сил, так, что легкие болели от напряжения, а резиновые сандалии громко и часто шлепали по пяткам, он пытался догнать Джугну, который смеялся и дразнил его, покрикивая.

– Чалло, яар! [10]

И вдруг услышал, что брат резко остановился, а потом почувствовал запах и, наконец, увидел сточную канаву шириной три фута, полную застоявшейся черной жижи. Мерзкая вонь ударила в ноздри и окутала его со всех сторон. Джугну, замешкавшись лишь на несколько секунд, рванулся вперед, взмыл вверх и перелетел через канаву, выкрикивая на лету ободряющие слова. Лаллу же споткнулся перед пенящейся чернотой, когда мимо проплыла раздутая туша животного. Но Джугну уже стоял на другом берегу, готовый мчаться вперед.

Лаллу отошел назад, чтобы хорошенько разбежаться. Затаив дыхание, он рванул и прыгнул, перебирая ногами в воздухе. Но не долетел, а упал посреди канавы и погрузился в зловонную грязь. Вынырнул, высунул голову наружу и закашлялся. Черная мерзость облепила его, попала и в рот, и в горло. Его вырвало. Джугну закричал, и Лаллу, приоткрыв глаза, увидел тянущуюся навстречу руку брата. Лаллу рванулся к берегу, а Джугну, то дергая, то волоча, вытащил брата на берег. Когда он на четвереньках выбрался на сухую землю, его снова вывернуло. Лаллу попытался вытереть лицо руками, но мерзкая вязкая слизь была повсюду: на волосах, в носу, в ушах, покрывала каждый сантиметр его тела.

Им ничего не оставалось, как идти домой. Это была странная пара: один высокий и долговязый, а другой – маленькое липкое чудовище, за которым тянулась дорожка вонючей грязи. Лаллу ждал, что брат будет насмехаться над ним или хотя бы подшучивать, но тот молчал. Лаллу до боли стискивал зубы, чтобы подбородок не дрожал, и боялся случайно приоткрыть рот и глотнуть еще мерзкой слизи.

Шабнам взглянула на них и вскрикнула, издав что-то среднее между криком и смехом. И убежала, крича:

– Ами, посмотри, что Джугну принес домой!

Мать подошла к двери, накинув на плечо тряпку, держа в руке деревянную ложку, и в ее голосе слышались раскаты грома:

– Это так ты стараешься не пачкать одежду?

Она повела Лаллу в уборную и заставила раздеться. Он стоял, а мать ведро за ведром выливала на него горячую воду с дезинфицирующим средством, пока наконец липкая черная грязь не начала смываться. Затем принялась сильно тереть его щеткой, все время подливая средство.

Оттирание сопровождала непременная ругань:

– Сколько раз я тебе говорила держаться подальше от этих сточных канав? Не можешь для игр найти другое место? В них же полно и дерьма, и навоза, и всякой химии с полей, и Худа [11] знает, чего еще…

– Ами… – попытался ее перебить Джугну.

– Все болезни мира в одном месте, а ты решил туда прыгнуть! А еще там крысы и…

– Да ладно тебе, мам, ты его доведешь, и он начнет блевать при одной мысли обо всем этом. – Джугну, как всегда, перевел гнев матери с Лаллу на себя.

Она повернулась к нему, держа в одной руке щетку.

– А ты вообще молчи. Надо присматривать за младшим братом, а не заставлять его прыгать через вонючие канавы. Ему всего шесть. Он мог сломать ногу. А что я буду делать, если он заболеет?

Джугну усмехнулся в ответ.

– Ты бы видела, мам: в канаву упал наш Лаллу, а оттуда выскочил каале бхут [12]. Я его даже не узнал. Знаешь, как будто переодевшийся Супермен, – это у Лаллу маскировка такая.

Ами цокнула языком и тряпкой отогнала его с дороги, но все же улыбнулась.

Джугну не растерялся и повернулся к Лаллу.

– Ты ж супергерой, братишка. Мы теперь будем тебя называть Каале-бхут-мен. Но с этой маскировкой нужно что-то делать. Она же воняет ужасно!

И даже Лаллу, у которого глаза щипало от унижения после падения и боли от растертой до крови кожи, который знал, что теперь этот запах и привкус навсегда останутся с ним, даже Лаллу в конце концов рассмеялся. С тех пор Джугну называл его своим каале бхутом – маленьким черным чудищем.

Семья продолжала идти. Они шли мимо бесконечных рядов красных кирпичей, разложенных для просушки в ожидании обжига, мимо осла с торчащими ребрами, металлической цепью привязанного за шею к деревянному столбу. Бхатти осталось позади.

Только через час, бредя по пустынной грунтовой дороге, они добрались до кладбища и к тому времени были покрыты слоем красной пыли. Сегодня, как и четырнадцать лет назад, ярко светила полная луна.

Лаллу вел их друг за другом мимо высокого дерева шишам, растущего посреди могилы, мимо канавы, заполненной стоячей водой и мусором, мимо множества надгробий, и вот они дошли до холмика, отмеченного лишь одинокой деревянной палкой. Палка наклонилась до земли. Это могло быть дурным предзнаменованием, а возможно, ее просто сбило дикое животное. Когда Лаллу потянулся за ней, чтобы поправить, вокруг поднялось облачко светлячков – они то тревожно вспыхивали, то гасли. Юноша испуганно поднял глаза, но в следующее мгновение светлячки исчезли так быстро, что, казалось, их и не было вовсе.

Все склонили головы и сложили ладони перед собой в безмолвной молитве. Шабнам достала из пластикового пакета красные лепестки роз и разбросала по могиле. Увидев на высохшей земле эти красные капли, ами вскрикнула и опустилась на колени, словно желая, чтобы земля поглотила и ее. Лаллу не видел ее лица в темноте и был этому рад. Во всем виноват он, ведь это его эгоизм помешал Джугну уйти той ночью.

Бесполезно было приходить сюда. Воспоминания о той ночи врезались в память. Мужчины, собаки, полная луна. Лаллу взял ами за руку.

– Ладно, мама, пора идти.

Ее рука была холодной, кожа грубой и потрескавшейся. Мать не двигалась. Он положил руку ей на плечи. Ее тело было таким худым и хрупким, что косточки, казалось, вот-вот сломаются. Он поднял мать на ноги и повел прочь. Шабнам и Пинки последовали за ними вместе с абу обратно в бхатти. Обратно в хижину, как заключенные в камеру. Град, туман или палящее солнце – завтра им снова придется вставать до рассвета и работать.

Они без слов развернули постели на утрамбованном глиняном полу и легли спать. Лаллу, лежа рядом с родителями, заставил себя не засыпать, пока не услышит размеренный ритм их дыхания. Уже окоченевший от холода, он поднялся и, перебираясь через руки и ноги родных, добрался до дверного проема. В такое позднее время смог становился еще плотнее. Мобильный телефон в качестве фонарика не помогал – даже рук, вытянутых перед лицом, было не различить. Лаллу побрел вперед вслепую.