Род в минусе: Аудит фамильного позора (СИ), стр. 36
— Да?
— Никуда завтра не ходи, пока мы не обсудим. Слышишь? Ни-ку-да.
— Обсудим, — сказал я. — Для этого и зову.
Я убрал телефон.
Поднял воротник пальто.
И пошёл к метро — сквозь снег, сквозь Хамовники, сквозь город, который не знал, что в нём есть роды, дары и человек, который завтра в полдень сядет напротив своего врага.
Один.
Или — не один.
Это мы решим сегодня.
Глава 16. Военный совет
Они приехали к восьми вечера. Все трое.
Салтыков — первым, в восемь ноль три. Без пальто, на этот раз в коротком чёрном плаще, под которым была всё та же чёрная рубашка. От него пахло холодным воздухом и еле заметно табаком. Он зашёл, разделся, посмотрел на меня и спросил кратко:
— Все живы?
— Да, Все живы.
— Это очень хорошо.
И прошёл в гостиную, как к себе.
Лиза — в восемь восемь, с пакетом из «Азбуки вкуса». Я её таких пакетов раньше не видел — обычно она приходила либо с пиццей, либо вообще без ничего.
— Не смотри так, Сеня, — сказала она, проходя на кухню. — Я не разорилась. Я просто решила, что если мы будем сидеть как военный совет, то под пиццу за пятьсот рублей он не считается. Никифор Палыч, вы где?
— Здесь, Елизавета Сергеевна. — Он появился из коридора в фартуке.
— Вот. — Лиза поставила пакет. — Сыр, ветчина, какие-то деликатесы, я не помню точно — продавщица сказала «возьмите вот это, и это, и вот эти крекеры, не пожалеете». Я не пожалела. Сделайте нам что-нибудь, чтобы выглядело солидно.
Никифор Палыч заглянул в пакет. Я видел, как у него чуть приподнялись брови — он явно одобрял выбор продавщицы из «Азбуки».
— Сделаю, Елизавета Сергеевна. Дайте минут двадцать.
Паша приехал в восемь пятнадцать, он был с тем же рюкзаком, что и в субботу, и в той же серой куртке-парке. Вид был у него сосредоточенный, но не испуганный. Программисты, я заметил, в кризисе ведут себя ровно — у них кризис, видимо, был профессиональным состоянием.
— Привет, — сказал он, разуваясь. — Я в поезде уже всё прикинул. Покажу, когда сядем.
— Ты на «Сапсане»?
— На нём. У меня по выходным фриланс — нормально мотаюсь. Сегодня — экстренно.
Мы прошли в кабинет отца. Лиза несла поднос — Никифор Палыч успел нарезать сыр и ветчину, выложить на блюдо крекеры, поставить чайник. Получилось не просто «закуски», а как будто к нам действительно пришли люди по делу — что, в общем-то, и было правдой.
Я закрыл дверь кабинета. Сел в кресло отца. Остальные — в кресла и на диван, который я недавно перенёс из гостиной специально для таких случаев. Никифор Палыч остался у двери.
— Никифор Палыч, — сказал я. — Сегодня садитесь с нами.
Он посмотрел на меня.
— Барин…
— Сядьте с нами, пожалуйста. Это касается всех в этом доме.
Он помедлил. Потом подошёл к свободному стулу у окна. Сел он медленно, прямо, с тем же выражением лица, что и всегда, но я видел: для него это что-то значило. Впервые за тридцать с лишним лет службы в этом доме он сел за стол вместе с гостями.
— Так, — сказал Салтыков. — Рассказывайте. С самого начала.
И я рассказал.
Про Морозова. Кота. Пуговицу. Согласие подумать неделю.
И — звонок. Денис Шуйский. Лично. По мобильному, через час после моего выхода из фонда. Что он знает про Салтыкова. Про Пашу. Про Морозову — в день встречи. Завтра в полдень. Без адвокатов. Один.
Когда я закончил, в кабинете стояла тишина. Слышно было, как тикают настенные часы — старые, с маятником, отцовские. И как Никифор Палыч сидя на стуле слегка переставил ноги.
— Так, — повторил Салтыков. — Давайте по порядку. Откуда они знают?
— Вариантов несколько, — сказал Паша. Он уже открыл ноутбук, и на экране была какая-то таблица. — Я их сейчас разберу. Первое: техническая слежка. Прослушка телефонов, отслеживание геолокации, доступ к перепискам. Дорого, незаконно, но возможно — особенно если у них есть свои люди в правоохранительных органах. По косвенным признакам, у Шуйских такие люди есть.
— Согласен, — сказал я.
— Второе: визуальная слежка. Хвост. Шуйские могли поставить за тобой человека сразу после визита к Голицыну. И этот человек видел: ты пошёл в Старосадский — значит, Салтыков. Ты встретил человека из Питера — значит, Горчаков. Ты пошёл в Хамовники — значит, Морозова. Узнать, кто такие Салтыковы и Морозовы, для них дело пятнадцати минут — это публичная информация.
— Тоже вариант.
— Третье: утечка изнутри. У нас четыре человека. Я, ты, Лиза, Дима. Плюс Никифор Палыч. — Паша посмотрел на старика виновато. — Извините, Никифор Палыч, я никого не подозреваю, просто перебираю варианты.
— Я понимаю, Павел Николаевич, — спокойно ответил Никифор Палыч. — Перебирайте.
— Никто из нас, я уверен, не сливает. Но мы могли сболтнуть. Я — никому в Питере не говорил, я там вообще ни с кем не общаюсь, кроме кота. Лиза?
— Никому, — сказала Лиза. — Я даже маме не звонила.
— Дима, а ты?
— Я живу один. Кому мне сливать.
— Тогда вариант три отпадает. Остаются первые два. Скорее всего — комбинация.
— А ещё один вариант? — спросила Лиза. — Корнеева?
Я задумался.
— Корнеева знает только про себя. И про Горчакову. Про Салтыкова, Пашу, Морозову — она не в курсе. Это раз. Корнеева — независимый адвокат, без всяких связей с родами, это два. И три — она брезгливая. Чтобы что-то сливать Шуйским, надо быть готовым идти на компромисс. А Корнеева бескомпромиссна. Я уверен, что это не она.
— Согласен, — кивнул Паша. — Корнеева вне подозрений. Тогда у нас два варианта: прослушка или хвост. Скорее всего — хвост. Техника — это для серьёзных людей, а они до сегодняшнего дня считали тебя списанным. Слежка проще, дешевле и логичнее.
— Дальше что?
— Мне позвонили, — сказал Салтыков. — Денис Шуйский. Сын главы. Лично. А это уже не «адвокат Кравцов прислал предложение». Это игроки наверху подключились. И они тебя зовут на разговор один на один. По-родственному.
— И что это значит?
— Это значит две вещи. — Салтыков откинулся в кресле. — Первая: они нервничают. По-настоящему. До звонка ты был для них досадной проблемой, которую можно решить судом. Сейчас они увидели, что ты собираешь Совет, — и поняли, что суд их уже не спасёт. Если Совет соберётся и признает их виновными — они теряют не один дом и не двадцать два дела. Они теряют статус. А статус — это всё, что у рода есть. Без статуса они — просто богатая семья с юридической фирмой. С таких в нашем мире берут проценты, а не платят им.
— А ещё что?
— Второе: они хотят с тобой договориться. Сами. Без свидетелей. Без Совета и без Корнеевой. Один на один — по-родственному.
— Что это значит — «по-родственному»?
— Это, — сказал Салтыков, — значит, что они предложат тебе сделку. Скорее всего большую. И что важнее — выгодную лично тебе, а не твоему роду.
— И какую сделку, ты знаешь?
— Не знаю. Это они придумают. Но я могу предугадать в общих чертах. Я уверен они тебе спишут весь долг. Полностью все шестьдесят семь миллионов. Также вернут особняк в собственность, без обременений. Может быть, доплатят сверху — миллионов десять-двадцать «компенсации». Или дадут долю в каком-нибудь бизнесе, что-то очень привлекательное. И за всё это попросят чтобы ты отказался от совета.
Тишина.
Я посмотрел на Пашу. Паша — на меня. Лиза смотрела в окно. Никифор Палыч сидел прямо, руки на коленях, и слушал.
— Логично, — сказал Паша. — С их стороны — единственно правильный ход. Не давить и не пугать, а купить тебя. Если они тебя купят — Совет рассыпется. Без тебя нет дела. Без дела нет повода Совет собирать. Все остальные — я, Дима, Морозова, Безухов — будут жить без цели. А они снова в безопасности и творят что хотят.
— И ещё одно, — добавил Салтыков. — Они знают, что ты можешь согласиться. У них перед глазами — двадцать два дела, в которых люди соглашались. Сдавались. Подписывали отказ от особняка, от квартиры, от наследства — за прощение долга или за гарантию безопасности семьи. Все соглашаются. Шуйские привыкли, что все соглашаются. Они придут к тебе уверенные, что ты — двадцать третий.