Род в минусе: Аудит фамильного позора (СИ), стр. 33
В первую очередь нас интересовали Морозовы со своей стихией Воздуха. Выяснилось, что тот самый Илья Данилович Морозов, который лично заседал на Совете в девяносто третьем году, скончался в две тысячи десятом. Зато у него осталась прямая наследница — шестидесятиоднолетняя дочь Ольга Ильинична Морозова, проживающая в Москве. Согласно выписке из ЕГРЮЛ, она числилась единственным учредителем небольшого благотворительного фонда с говорящим названием «Воздух», который вот уже двенадцать лет специализировался на реабилитации детей, страдающих тяжёлыми формами астмы.
Благотворительный фонд «Воздух». Лечение проблем с дыханием. Исконно воздушный род.
Таких совпадений просто не могло быть в природе.
— Морозова… — задумчиво протянул Салтыков. — Дед частенько её вспоминал. Она всегда отличалась невероятной силой, по крайней мере, в те лихие девяностые. Илья Данилович категорически не хотел втягивать дочь в грязную политику родов и мечтал, чтобы она жила нормальной, человеческой жизнью. И она действительно послушалась: полностью оборвала связи с магическим миром и ушла в тень. Вот только от своего дара никуда не денешься, он всё равно остался при ней.
— Как думаешь, она согласится стать четвёртой?
— Вполне возможно, если мы сумеем найти к ней правильный подход. Но учтите: Морозовы — люди исключительно гордые, ничуть не меньше Салтыковых, — он криво усмехнулся. — А может, даже и поболее нашего.
— Что ж, к гордым людям обычно приходят с взаимовыгодным деловым предложением, — резонно заметил я.
Салтыков согласно кивнул.
— А что со вторым кандидатом, нашим пятым номером? — нетерпеливо вмешалась Лиза.
— Секундочку… Безуховы, верно? — Паша не отрывал горящего взгляда от монитора. — Младшая ветвь Земли. Значившийся в реестре Григорий Иванович Безухов преставился в двухтысячном году. Его законный наследник — сын, Андрей Григорьевич Безухов, шестидесяти трёх лет от роду. В данный момент он проживает… — Паша вдруг запнулся на полуслове.
— Ну же, не томи, где он живёт? — поторопил я.
Паша молча развернул ко мне экран ноутбука.
— В деревне Малое Воронцово Тверской области, — зачитал он. — Это ровно в семи километрах от вашего родового поместья в Большом Воронцово.
Малое Воронцово.
Соседняя деревня на противоположном берегу озера, до которой рукой подать. Выходит, недостающий пятый элемент всё это время находился буквально у меня под носом, всего в семи километрах от той самой старой часовни, где родная Земля прошептала мне: «Возвращайся в Москву».
Земля всё знала. Матерь-Земля всегда всё знала.
Я не раздумывая схватил мобильный:
— Прохор Гаврилыч, мне нужна от вас информация.
— Слушаю вас, барин, — раздался в трубке хрипловатый голос деревенского старосты уже после второго гудка.
— Скажите вам что-нибудь известно о семье Безуховых из соседнего Малого Воронцова? Проживают там такие?
На том конце повисла долгая, напряжённая пауза.
— Проживают, барин. Точнее, один только Андрей Григорьевич и остался. Живёт себе стариком-бирюком в полном одиночестве, иногда переплывает к нам через озеро, чтобы разжиться хлебом да солью. Человек он крайне нелюдимый, молчаливый, и никто толком не ведает, чем он целыми днями занимается. Вот только…
— Что «только»? Не томите!
— Только вот на его огороде, барин, всё буйным цветом растёт да плодоносит круглый год, наперекор всем законам природы. На дворе глубокий ноябрь — а он свежие красные помидоры собирает. В январе трескучие морозы стоят — а у него укроп с петрушкой зеленеют. Мы поначалу думали, может, теплицу какую хитрую отапливаемую смастерил. А потом присмотрелись — так ведь нет у него никаких теплиц! Прямо из-под снега всё прёт.
Земля.
Младшая, но могущественная ветвь. Безуховы, чья родовая магия способна заставить растения плодоносить в любую погоду и в любое время года.
Пазл сошёлся.
Воронцов — стихия Земли. Салтыков — Огонь. Горчаков — неукротимая Вода. Морозова — всепроникающий Воздух. Безухов — плодородная младшая Земля.
Ровно пять.
Я медленно опустил телефон на гладкую столешницу. Окинул тяжёлым, многозначительным взглядом застывшего Салтыкова, взбудораженного Пашу и сияющую Лизу.
— Пять, — глухо произнёс я.
Салтыков в ответ лишь медленно, утвердительно кивнул:
— Да, нас теперь пятеро.
Мы вчетвером сидели в любимом кабинете отца, при свете его старой зелёной лампы. И в эту секунду я впервые за долгие месяцы ощутил нечто похожее на то, что, вероятно, чувствовал отец, когда сама Земля говорила с ним. Это было не указание нужного направления, не туманная подсказка.
Это было абсолютное, всеобъемлющее согласие.
Словно нечто колоссальное, немыслимо древнее и бесконечно терпеливое — нечто, смиренно ждавшее своего часа долгих тридцать три года, — наконец-то шумно выдохнуло и пророкотало твёрдое: да.
— Никифор Палыч! — громко позвал я.
Старик материализовался на пороге настолько молниеносно, будто всё это время неподвижно дежурил под дверью. И я не удивлюсь, если так оно и было.
— К вашим услугам, барин.
— Сообразите нам, пожалуйста, плотный обед на пятерых.
Никифор Палыч неспешно обвёл нашу пёструю компанию мудрым, всё понимающим взглядом. Посмотрел на крупного, тёмного Салтыкова с его вечно горячими руками. На рыжего петербуржца Пашу, уткнувшегося в ноутбук со своей хитроумной диаграммой Ганта. На Лизу — мою сестру, которая ещё три недели назад свято верила, что в меня вселился чужой дух, а теперь сидела рядом и с горящими глазами делала пометки в телефоне.
— Почту за честь, барин, — с достоинством поклонился старик. — Сегодня подаём нежную курочку, томлённую в чугунке с картошечкой, горячие пельмени исключительно ручной лепки и наваристый домашний компот. Прошу к столу через сорок минут.
— Вы сами лепите пельмени?! — изумлённо распахнул глаза Паша. — Всё, Никифор Палыч, решено: я окончательно переезжаю к вам из Питера!
— Милости просим в наш дом, Павел Николаевич, — ничуть не удивился Никифор Палыч. — У нас на втором этаже аккурат четыре свободные гостевые комнаты простаивают.
И с чувством выполненного долга он удалился на свою вотчину — в кухню.
Мы остались одни.
За окном бесшумно падал пушистый, густой и ослепительно белый снег. В свои права окончательно вступал холодный ноябрь.
А на рабочем столе мирно лежали: толстый том «Уложения», старинный дедовский реестр Салтыковых, серая папка с документами, отцовский дневник и раскрытый ноутбук Паши с амбициозным планом проекта под кодовым названием «Совет».
Трое из пяти необходимых нам лидеров уже находились в этой самой комнате. Ещё двоих нам предстояло убедить в ближайшие дни.
На всё про всё у нас оставалось полтора года.
И теперь я был абсолютно уверен: этого времени нам точно должно хватить.
Глава 15. Воздух
К Морозовой я пошёл один.
Салтыков предлагал пойти вместе — «огонь и земля, две стихии, солиднее». Паша предложил «созвон по видео для подстраховки». Лиза же настаивала пойти вместо меня — «Ты, Сеня, с женщинами разговаривать не умеешь, а я уж как ни будь найду общий язык». Все трое были по-своему правы, и именно поэтому я пошёл один.
Потому что Прохор Гаврилыч сказал: к гордым приходят с предложением. А предложение — это разговор один на один. Толпа — это давление. А на гордых давить нельзя. Гордые от давления каменеют.
Фонд «Воздух» располагался в Хамовниках — старый особняк во дворах за Комсомольским проспектом, отреставрированный, аккуратный, с табличкой у входа: «Благотворительный фонд „Воздух“. Помощь детям с заболеваниями дыхательной системы». На двери — детские рисунки под стеклом: солнце, шарики, облака, счастливые дети с поднятыми руками. Внутри, судя по звукам из приоткрытого окна, шло какое-то занятие — детские голоса, смех, женский голос, мягкий и ровный.
Я позвонил. Открыла девушка-администратор.