Род в минусе: Аудит фамильного позора (СИ), стр. 28

В среду объявилась Нина Павловна с новостями о том, что в субботу из Петербурга приезжает её сын Паша и хочет поговорить со мной лично. И хотя это ещё нельзя было назвать твёрдым согласием, мы оказались к нему как никогда близки.

И вот наступил четверг. Телефон ожил в два часа дня, когда я как раз сидел на кухне, а Никифор Палыч щедро кормил меня рассыпчатой гречкой с мягкой тушёной говядиной и ядрёными солёными огурцами. Старик где-то откопал старую банку, радостно сообщив, что «Сергей Андреевич закатывали ещё в пятнадцатом году, но я проверил — отличные». И правда, огурцы оказались хрустящими, злыми, с густым ароматом чеснока и укропа.

На экране высветился незнакомый номер.

— Слушаю?

— Арсений, — раздался в трубке низкий, хрипловатый голос Салтыкова. Но сейчас он звучал совершенно иначе: исчезла былая ленивая апатия, тон стал предельно собранным и чётким. — Мы можем встретиться?

— Когда вам будет удобно?

— Прямо сейчас.

— Где встречаемся?

— Приезжайте ко мне, дорогу вы помните.

— Конечно, помню.

— Тогда жду, — коротко бросил он и отключился.

Я с сожалением посмотрел на наполовину съеденную порцию и надкусанный огурец.

— Никифор Палыч.

— Слушаю вас, барин.

— Мне нужно ненадолго отлучиться по срочному делу. Как вернусь — обязательно всё доем, так что приберегите.

— Не извольте волноваться, уберу под колпак, а как вернётесь — мигом подогрею.

Накинув куртку и решив обойтись без строгого серого галстука — чай, не к нотариусу иду, — я вышел на улицу.

До Старосадского переулка было всего пять минут ходьбы. Я шагал быстро, не обращая внимания на гудящие ноги и ноющее при каждом шаге колено — какое-то тревожное, но будоражащее предчувствие гнало меня вперёд. Дом номер четыре, знакомый подъезд, третий этаж. Возле двери стояла всё та же пепельница, только вот окурков в ней заметно поубавилось: то ли хозяин наконец прибрался, то ли действительно стал меньше курить.

Стоило мне нажать на кнопку звонка, как дверь тут же распахнулась — он явно ждал моего прихода. Салтыков действительно выглядел иначе. Нельзя сказать, что передо мной стоял совершенно другой человек, скорее — его обновлённая, лучшая версия. Привычные длинные волосы, въевшаяся щетина и глубокие тёмные глаза остались на месте, но вместо растянутой футболки на нём была застёгнутая под самое горло чёрная рубашка, а спортивные штаны сменились приличными брюками. Даже домашние тапочки оказались новыми и целыми. Он искренне и всерьёз готовился к этому разговору.

— Проходите, — пригласил он.

Я переступил порог.

Квартира тоже преобразилась. Стол был полностью расчищен от завалов старых бумаг, а на нём уютно расположились две чашки со свежесваренным в турке кофе — в прошлый мой визит её здесь точно не было, — блюдце с сушками и, во что я поверил не сразу, тарелка с бутербродами. Чёрный хлеб, масло и сыр были нарезаны на удивление аккуратно, словно для долгожданного гостя. Впрочем, сегодня я и был здесь гостем.

— Присаживайтесь, — предложил Салтыков. — Угощайтесь кофе, он настоящий, не растворимый. Вчера специально купил турку, решив, что хватит давиться этой бурдой.

Он произнёс это донельзя будничным тоном, но я прекрасно понимал, что скрывается за этой показной простотой. Человек, который два года в полном одиночестве пил растворимый суррогат в пустой квартире, вдруг купил турку. Потому что к нему пришёл гость, и, возможно, потому что теперь он больше не был один.

Опустившись в кресло, я взял чашку. Кофе оказался действительно хорош — густой, в меру горький и с плотной пенкой.

— Я серьёзно обдумывал ваше предложение все эти три дня, как вы и просили, — начал Салтыков, садясь напротив.

— И к какому выводу пришли?

— Сперва я расскажу вам одну историю, а потом отвечу, — он взял с блюдца сушку, задумчиво разломил её пополам и, так и не откусив, продолжил вертеть в руках.

— Мой дед скончался в девятнадцатом году, в возрасте восьмидесяти девяти лет, — тихо заговорил Дима. — Он оставался невероятно сильным человеком до самого последнего вздоха, и его внутренний Огонь пылал, не угасая. Я отчётливо это чувствовал: когда навещал его в больнице, в палате всегда стояла жара, и исходила она вовсе не от батарей. Медсёстры то и дело ворчали, мол, «Пётр Ильич, у вас тут дышать нечем, прямо как в сауне», а он в ответ лишь лукаво улыбался.

Салтыков ненадолго умолк, собираясь с мыслями.

— За два дня до смерти он позвал к себе только меня. Отца он видеть не пожелал — они к тому времени окончательно рассорились и не общались, мать тоже не позвал. Вызвал лишь меня одного.

— Но почему именно вас?

— Потому что я оказался единственным в семье носителем Огня. Мой отец — Салтыков по крови, но абсолютно лишён дара, мать и сестра тоже самые обычные люди. А у меня дар проснулся в четырнадцать лет, и дед сразу это понял. С того самого дня он втайне от всех учил меня им управлять — прямо здесь, в своём кабинете, заменяя мне и школу, и университет. Он всегда твердил, что суть Огня не в том, чтобы банально что-то «поджигать». Огонь — это способность тонко чувствовать: температуру пространства, чужие намерения и, главное, ложь. Огонь безошибочно распознаёт обманщиков, потому что любая ложь по своей природе отдаёт холодом, в то время как правда всегда излучает тепло. Поверьте, это не просто красивая метафора — я буквально физически ощущаю эту разницу.

— Выходит, когда я пришёл к вам в первый раз…

— Именно, — кивнул он. — Когда вы переступили этот порог, от вас исходило спокойное тепло. Каждое сказанное вами слово было согрето искренностью. Вы не полыхали фанатичным жаром, вы излучали именно ровное тепло, а это значит лишь одно: вы искренне верите в то, что говорите, и говорите только то, во что верите. В наше время, да ещё и в этом городе, это огромная редкость, Арсений.

Наконец откусив кусочек сушки, он закончил мысль:

— Перед самой смертью дед успел сказать мне две важные вещи. Во-первых, он завещал запомнить, что Совет — это единственное, что у нас осталось. Без него все великие роды превращаются в кучку обычных семей с дешёвыми фокусами, но объединившись в Совет, мы становимся реальной силой и защитой государства. А во-вторых, он велел: «Жди. Однажды придёт человек. Он будет не из наших, другой и, возможно, даже странный, но он окажется настоящим. И ты должен будешь ему помочь».

Я не отрываясь смотрел в тёмные глаза Салтыкова.

— Знаете, мой отец тоже ждал, — признался я. — Сама Земля прошептала ему: «Он вернётся. Будет не тот, что прежде, но это точно будет он».

Салтыков понимающе кивнул:

— Я знаю эту историю. Дед часто рассказывал мне про вашего отца и его уникальную связь с Землёй. Они никогда не были близкими друзьями, но зато прекрасно слышали друг друга на одной частоте, ведь стихии Земли и Огня тесно связаны.

Он решительно отставил пустую чашку:

— Арсений. Я согласен. Если вам удастся собрать этот Совет, я стану его председателем и возглавлю его, чтобы достойно продолжить дело моего деда.

Я медленно кивнул, чувствуя, как внутри распускается тугой узел напряжения.

— Спасибо вам, Дмитрий.

— Давай просто Дима.

— Спасибо, Дима.

На его лице мелькнула та же располагающая, мягкая улыбка, что и в нашу первую встречу.

— Не стоит благодарностей. Обдумывая всё эти три дня, знаете, к какому забавному выводу я в итоге пришёл?

— К какому же?

— К тому, что мне банально нечего терять. — Он широким жестом обвёл свою полупустую квартиру с голыми стенами, холодным камином и сиротливо стоящим креслом. — Я безвылазно сижу здесь уже два года. В полном одиночестве занимаюсь унылым консалтингом, который не сдался ни клиентам, ни мне самому. Беспробудно курю, глушу этот омерзительный растворимый кофе и упорно жду — хотя до недавнего времени даже не понимал, чего именно. Дед велел ждать, вот я и ждал. И тут появляетесь вы, предлагая то единственное, ради чего вообще стоило всё это терпеть. Вы действительно думаете, что я бы отказался, чтобы снова вернуться к дешёвому кофе и прождать у моря погоды ещё пару лет?