Род в минусе: Аудит фамильного позора (СИ), стр. 12
Я читал бегло.
Записи 2011–2013 годов — лёгкие, почти радостные. «Земля сказала да». «Земля сказала: подожди». «Земля молчит — но это не плохое молчание, это спокойствие».
Записи 2014-го стали уже тревожнее.
Шуйские дошли до Лизы. Прислали сватов через знакомых — будто бы случайно, через общих друзей. Девочке пятнадцать. Я отказал. Земля сегодня была злая. Не на меня, а за меня.
Записи 2015-го был холодные и короткие.
Сеня вышел из подчинения. Не слышит. Я не давлю — не имею права давить на взрослого. Прошу землю — присмотри за ним. Земля молчит.
Земля молчит уже четвёртый месяц. Я приезжаю, спрашиваю, жду. Тишина. Тишина — пустая. Как будто меня не слышат.
Снова приехал. Тишина.
Записи 2016-го — ещё реже. Через месяц, через два, через три.
Я знаю, что Шуйские что-то готовят. По косвенным признакам это касается Сени. Прошу землю защитить его. Земля молчит шестой месяц.
Сеня в «Альбатросе» три ночи в неделю. С Лопухиным. Я запретил Лопухина в дом пускать — Сеня обиделся. Я объяснить ему не могу — он не поймёт. Земля молчит седьмой месяц.
И последняя запись — в моих руках, на ощупь — лежала ближе к концу тетради. Я открыл.
15 марта 2017 года. За два месяца до смерти отца.
Сегодня земля заговорила.
Впервые за год и два месяца.
Я спросил её — что делать с Сеней. Земля сказала: «Жди. Он вернётся. Не тот — но он».
Я не понял. Спросил ещё раз. Земля повторила: «Жди. Он вернётся. Не тот — но он».
Я думал об этом всю ночь. Я не понимаю, как Сеня может «вернуться» — он от меня не уходил. И что значит «не тот — но он» — я не понимаю.
Но земля сказала. И я буду ждать.
Если я не дождусь — кто бы это ни читал — это для тебя. Под полом часовни, во второй доске от северной стены — свёрток. Возьми. Это твоё.
Я закрыл тетрадь.
Стоял задумавшись и молчал.
Лиза смотрела на меня. Я этого не видел — стоял спиной, — но чувствовал. Никифор Палыч стоял у двери, лицом к выходу.
Я закрыл тетрадь и положил её обратно на скамью.
Подошёл к северной стене.
Доски пола там были широкие, старые и потемневшие. Я опустился на колени, пошатал первую доска, шатается но не то. Вторая не шевелится, но между ней и первой была щель. Я просунул ноготь. Нащупал крючок.
Дёрнул, доска подалась.
Под ней было углубление сантиметров в десять. В углублении лежал свёрток.
Свёрток был обёрнут в плотную пергаментную бумагу. Я достал его, он был довольно увесистым — килограмма полтора не меньше. Положил на скамью рядом с тетрадью. Развернул.
Внутри лежало два предмета.
Первый это старая книга в кожаном переплёте, без каких либо надписей на обложке. Книга достаточно толстая, страниц на триста, по моим прикидкам.
Вторым предметом был нож.
Нож необычный, старинный. Лезвие узкое, тёмное, по краю мелкая чеканка, рисунок я не разобрал, надо было смотреть на свету. Рукоять из светлой кости, гладкая, затёртая руками. Гарды почти нет, лишь небольшая пластина.
К ножу была привязана записка. На клочке бумаги написано, отцовским почерком:
Сеня. Это нож рода. Им пользовались семь поколений Воронцовых до меня. Я им ни разу не пользовался, пока у меня не было нужды. Если ты это читаешь значит у тебя есть нужда.
Книга — это «Уложение». Прочти от начала до конца, прежде чем принимать любое решение.
Нож — для крови. Воронцовская кровь на воронцовской земле — это договор. Ты узнаешь, как и когда.
Твой папа.
Я долго смотрел на нож.
Потом на книгу.
Потом глянул на свою правую ладонь. Знака на ней по-прежнему не было.
Я завернул всё обратно в ткань.
— Никифор Палыч.
— Слушаю, барин.
— Лиза.
— Что, Сеня.
— Я хочу побыть тут один. Полчаса. Подождёте?
— Конечно, барин, — сказал Никифор Палыч.
Они вышли.
Дверь закрылась и я остался в часовне один.
Я не делал ничего.
Я сел на скамью, свёрток лежал рядом, и долго сидел.
Я не молился потому что не умел. Я не разговаривал с землёй потому что не понимал, как это делать и я не открывал «Уложение» — потому что отец сказал открывать его «прежде чем принимать любое решение», а я никаких решений сейчас принимать не собирался.
Я просто сидел и думал.
И у меня в голове что-то проявилось.
Это было не слово, не картинка и не голос.
Это было всего лишь направление.
Как будто стрелка компаса, которую какая то невидимое притяжение очень мягко повернуло в одну сторону, просто обозначив направление.
И когда я попытался понять, куда эта стрелка показывает, у меня в голове сложилось одно: она показывает в обратную сторону. Стрелка указывала — назад. В Москву, в кабинет отца, в архив, в папки, которые я так и не дочитал.
В папку «Лопухины» в восемь листов.
И конкретно, отчётливо на одну строку в этой папке, которую я пробежал глазами и не задержался.
Какую именно я не помнил.
Но я знал, что когда вернусь и открою то обязательно увижу.
Это было всё. Стрелка повернулась и пропала.
Я сидел ещё минут пять, проверял, не вернётся ли. Но она не вернулась.
Тогда я встал, взял свёрток. Закрыл тетрадь отца, оставил её на скамье, на том же месте от куда взял.
Вышел из часовни.
Никифор Палыч и Лиза стояли в десяти шагах. Лиза курила — я кстати не знал, что она курит. Никифор Палыч стоял рядом, смотрел в небо меж деревьев.
Они одновременно повернулись.
— Едем, — сказал я.
— Куда, барин? — спросил Никифор Палыч.
— Назад. В Москву.
— А заночевать?
— Не будем ночевать.
Я посмотрел на Лизу.
Она затушила сигарету о ствол берёзы и согласно кивнула.
— Поехали, — сказала она.
Прохор Гаврилыч у машины спросил:
— Барин. Как там?
— Земля говорит, Прохор Гаврилыч.
Он внимательно посмотрел на меня.
— Что говорит?
— Что в Москве — недописанная работа.
Староста кивнул.
— Тогда езжай, барин. И ещё.
— Слушаю?
— Когда понадоблюсь — звони. Не стесняйся. Тут у нас восемнадцать дворов, восемнадцать дворов — это девяносто два человека. Сорок один мужик. Из них тридцать — за тебя. Не потому что Воронцов. Потому что Сергея Андреевича помнят. И тебя помнят.
— Меня?
— Тебя маленького. — Прохор Гаврилыч чуть улыбнулся первый раз за день. — Отец тебя сюда привозил один раз, тебе было лет шесть. Ты у нашего соседа Степана взял удочку и три часа сидел на берегу. Не поймал ничего. Но сидел упорно. Я тебя помню оттуда. И сейчас вижу — это тот же мальчишка. Только дальше пошёл.
Я не ответил. Не знал, что на это ответить.
Сел в машину. Никифор Палыч на пассажирское, Лиза назад. Свёрток положил под пассажирское сиденье, в обёртке, как обычные вещи.
Развернул машину.
Дорога обратно — через Кашин, как и договорились. По асфальту.
Через два часа, на трассе, Лиза сказала:
— Сеня, ты там говорил — «земля говорит». Это ты для Прохора Гаврилыча, или…?
— Или.
Она помолчала.
— Но у тебя же нет дара, — сказала она.
— Я знаю.
— А она с тобой говорила?
— Не словами, а какими-то еле заметными вибрациями. Скорее как будто указала.
— И на что указала?
Я думал, как сказать.
— На то, что я что-то пропустил в архиве. Что-то про Лопухина. И что мне нужно вернуться и посмотреть ещё раз.
Лиза долго не отвечала.
Потом сказала:
— Сеня. Я последние три дня думала, что у тебя в голове — кто-то чужой. Что ты — это не ты. Я не знаю, кто это. Но это не Сенька, которого я знала. И мне сначала было страшно, я тебе скажу честно.
— Я знаю.