Жрец Хаоса. Книга ХVIII (СИ), стр. 29

В конце концов, Угаров — не золотая пектораль, чтобы всем нравиться, а ведь даже Светловы заткнулись после смерти Игната Сергеевича, заморозив противостояние с Угаровыми. Всё это наталкивало на мысль, что внутри князя Угарова живёт некто иной — хитрый и опытный.

Вспомнил Али и как Юрий стоял в подвале на допросе отца Франца-Фердинанда среди оживших пентаграмм. Во взгляде юнца страха не было. Так смотрят те, кто уже не раз заглядывал в бездну и знает, что бездна тоже смотрит в ответ.

Что там говорила княгиня о слиянии внука с горгом ради лечения… А был ли горг? Или использовали кого-то другого, подселив в мальчишку? Угаровы — химерологи, мало ли насколько глубоко они продвинулись в своём деле. Да и просто по незнанию и неосторожности призвать можно такое в тело внука, что дальше уже и вариантов откатить всё назад не оставалось. Уж ему ли не знать, как это бывает?

Притушив собственные гнев, обиду и злость на Угарова, Али Керимов сел писать приглашение на встречу. Он выводил ровные, чёткие строки, и скрип артефактного пера по бумаге был единственным звуком в кабинете. В некоторых вопросах старое воспитание брало верх даже над уязвлённым самолюбием. Этим случаем была честь и верность империи. Основной задачей некромантов была работа с покойниками и уничтожение одержимых тварей, срывавшихся с катушек и начинавших устраивать кровавые вакханалии. Если подобная тварь взрастилась прямо у трона в теле князя Угарова, оставлять её в непосредственной близости к императору было равносильно предательству.

Али отложил перо, промокнул написанное и, не выдержав, добавил в конце несколько строк от себя, дабы князь обязательно отреагировал и приехал.

Чем дальше размышлял Али, тем больше ему казалось, что тварь, сидящая внутри Угарова, не просто действует ему на благо, но ещё и активно влияет на императора. И не только на него, раз уж его собственный наследник и младший сын активно пляшут под дудку юного князя. И если уж на то пошло, против самих Угаровых у Керимова не было нареканий. Претензии у него были именно к той сущности, которая поселилась внутри Юрия. И вот с ней-то он и хотел свести счёты.

Пока же по щелчку пальцев в кабинете главы рода материализовалось две фигуры: костяной ворон получил в клюв приглашение и отправился в городскую резиденцию Угаровых, а Имельда, местная неупокоенная душа, выслушав приказ, поплыла сквозь стены сообщать Селиму о предстоящей поездке и сжатых сроках на сборы.

День, начавшийся со спокойного любования Байкалом, неожиданно превратился в один из самых ярких и безрассудных за последние недели. Впрочем, иначе и быть не могло, стоило нам сойтись одной компанией. Выкатившись из-за стола на мороз, мы взбодрились. Усталость схлынула, уступив место лёгкому, мальчишескому азарту. В воздухе пахло снегом и хвоей, лёд под ногами звенел, а вокруг, насколько хватало глаз, простирался величественный Байкал, прозрачный и живой даже под зимним панцирем.

Пётр выдал нам особые коньки с удлинёнными носами для открытого льда, позволявшие безопасно проходить неровности и трещины. Себе он отточил их так, что они пели при каждом шаге. Катание началось, и очень скоро выяснилось: если для Усольцева лёд — родная стихия, а Паша держался в своём агрессивном, напористом стиле, будто собирался кого-нибудь впечатать плечом в торос, то я… я, судя по всему, на коньках не стоял ни в одной из жизней.

Мои попытки держать равновесие больше напоминали цирковое представление. Я то заваливался назад, то клевал носом вперёд, то, отчаянно взмахнув руками, уходил в такой занос, что из-под лезвий летела ледяная крошка. Падения мои отличались артистизмом и разнообразием: казалось, я задался целью удивить даже выросшего на Байкале Петра. Эсрай, наблюдавшая за этим с берега, рассмеялась и крикнула:

— Это в тебе раджпутская кровь сопротивляется льду! Если есть какой-нибудь вид спорта, связанный с песком, — вероятно, ты в нём должен быть прекрасен!

В конце концов моим максимумом стало проехать, держась за руки супруги, метров десять-пятнадцать без падения. Нет, Эсрай вполне могла поднять меня и на весу провести хоть над всем Байкалом, но это было ниже моего достоинства. Потому, сдавшись, я наблюдал за катанием с пригорка. Эсрай держалась на коньках уверенно, периодически помогая себе почти невидимыми крыльями. Паша рассекал по льду, как ледокол, снося всё на своём пути. А Пётр… Пётр был в своей стихии. Он не просто порхал по льду, он умудрялся в прыжке выполнять тройные обороты, приземляться на одну ногу и даже выкручивать сальто на коньках, что для меня было сродни чуду. На него залюбовались даже Эсрай с Павлом.

Когда Пётр, разрумяненный и счастливый, подъехал к нам, он предложил согреться. Вариантов было два: местная баня или горячие источники под Байкальском. Павел засомневался, что лететь к источникам далеко, но я уже прикинул маршрут. Решили не повторять марш-бросок, а добраться на химерах, сократив путь порталами. Шли караваном: сначала находили ориентир, затем я открывал зеркало портала, и мы прыжками, за четыре-пять перемещений, оказались у противоположной стороны озера.

— Куда дальше? — поинтересовался я у нашего местного штурмана.

— Левее, — Пётр указал направление рукой, — там земля парит. Сперва я даже не понял, что это такое, решив, что облака низко опустились к земле, чего при морозной погоде быть попросту не могло. Но Усольцев лукаво улыбался, и вскоре мы увидели каскад из четырёх бассейнов, спускавшихся с разлома к льдам Байкала. В верхней купели вода бурлила, выдавая кипяток; ниже, изливаясь по ледяным террасам, она постепенно остывала. Пахло слегка подгнившими водорослями, паром и мокрым камнем.

— Мы ничего не нарушим, вломившись на чужие земли? — уточнил я у Петра.

— Нет, это наши земли, — ответил тот.

Я не удержался и спросил, почему бы не устроить здесь термальную лечебницу — прибыль для рода была бы значительной.

Пётр мигом погрустнел:

— Мать предлагала это ещё деду, но тот видел призвание рода исключительно в военной службе на благо Отечества и запретил превращать семейное имя в имя дельцов.

— Служить Отечеству можно по-разному, — возразил я уже давно умершему деду друга. — В том числе и оздоравливая его подданных. А если добавить к этому программу протезирования ветеранов, которую мы скоро начнём, то горячие источники вполне могли бы стать центром восстановления после тяжёлых ранений.

За разговорами мы выбрали среднюю по температуре купель. Ребята остались в коротких шортах, я последовал их примеру, а Эсрай окунулась в плотной холщовой рубахе, прикрывавшей бёдра. Выглядела она, впрочем, не менее соблазнительно, чем без неё, и я в очередной раз порадовался, что ткань не просвечивает. Надо отдать должное Петру и Павлу, те отвели взгляды, когда Эсрай входила в воду, и дальше над поверхностью виднелась только её голова.

Мы сидели в горячей воде, болтали ни о чём, перекидывались шуточками, но скоро нега надоела. Всё началось с Петра, который вспомнил сказку про Конька-Горбунка и описанные там ванны для омоложения: холодная, кипяток и молочная. Оказалось, местные источники почти в точности повторяли эту схему.

— Кипяток, я вижу, — Павел показал подбородком на верхнюю купель. — Холодная тоже внизу, с чуть подбирающимся ледком. А что молоком считалось?

— Здесь летом реакция происходит в соседней ванне: то ли известняк разрушается, то ли ещё что — цвет получается похожим на молоко. Что же касается эффекта омоложения, он, правда, налицо. Дед у меня даже после того, как попал в инвалидное кресло, в купелях не брезговал ополоснуться, потому и прожил долго, не давая крови застояться. Может, повторим?

Павел недоверчиво взглянул на верхнюю купель, а после неожиданно для меня сказал:

— Без проблем. Только ты первый, Петь.

Я едва не расхохотался: надо же, наш оборотень перед чем-то спасовал. Эсрай вопросительно вздёрнула бровь, взглянув на меня, и я ответил ей задорной мальчишеской улыбкой. Она сразу предупредила, что пасует и лучше понаблюдает со стороны.