Господин следователь 16 (СИ), стр. 22

— Может, у господина министра справимся? — робко поинтересовался Бобрищев-Пушкин.

— А что нам министр? — хмыкнул Дыновский. — Он нам ответит, что это наша прерогатива. К тому же, оснований для открытия уголовного дела пока нет, потому что материалы у полиции. Я ему пока даже докладывать не стану.

— Так чего тянуть? Иван Александрович составит рапорт на ваше имя, на основании его рапорта откроем дело, затребуем у полиции материалы, вот и все, — пожал плечами коллежский советник. — Злодеев, которые на него напали, в дом предварительного заключения определим, чтобы полиция их в Литовский замок не упекла. Тут хоть на допросы ходить поближе.

— Дело-то мы, допустим, откроем, а что потом? — спросил прокурор, с иронией посмотрев на своего товарища. — Каковы судебные перспективы? Девицы, за которую вступился офицер, у нас нет, значит, ее показаний не будет. А поручик, за которого вы вступились, он точно пообещал прийти и показания дать?

— Обещал, — кивнул я. — А девицу полиция искать станет.

— Будем надеяться, что потерпевшая и свидетель отыщутся, показания дадут, а если нет? — поинтересовался Дыновский.

В поручике Салтыкове я был уверен, хотя, кто его знает? Он обещал, а раз обещал, то должен свое обещание исполнить, как полагается офицеру. Но могут вмешаться какие-то неучтенные факторы — заболел, начальство на гаупвахту определило за подмену с дежурством, полковой командир накричал и запретил показания давать. Ручаться в ком-то можно только тогда, когда свидетель сидит у тебя в кабинете, а ты записываешь.

И со Степанидой пока неясно. Полиция сделает вид, что ищет, но на самом-то деле искать не станет. Городовые ее не видели, а мы ее личность не светили. Имя не называлось, примет особых у девки нет. Заляжет моя землячка на дно, ищи ее.

Положим, я-то ее найду, другое дело, что сам пока не знаю — а стоит ли искать? Допустим, уговорю девушку выступить на суде в качестве потерпевшей, малость простимулирую. С «легализацией» вопрос решим — выдадут девке какую-нибудь бумажку, где она будет числиться вдовой портнихой, и все дела. Но стоит ли оно того? А самое главное — ей-то это надо? Моя землячка в таких кругах обитает, где свои понятия и законы. Стоит ли ей в роли потерпевшей на заседания суда ходить? Мне Степанида уже пару раз доброе дело делала, возможно, что опять придется к ее помощи прибегать. В сущности, землячка сейчас является моим личным агентом, и в этом качестве она мне гораздо нужнее. И важнее. Значит, плывем по течению.

— Что злоумышленники в полицейском участке показали? — спросил Дыновский.

Допрос в участке проводил не я, потому что следователь в данном случае лицо заинтересованное, но знаю, что один из злодеев — который в чувстве остался, рассказал, что они хотели девицу ограбить, та закричала, а ей на помощь офицер и пришел. Тот, что в «отрубоне» после удара в лоб, до утра не очухается, а Тимоха разговаривать не мог.

Вот об этом я начальникам и сказал.

— Покушение на грабеж, нападение на представителя власти, вроде, все ладно, и до суда можно довести, но имеется одно но… — покачал головой Дыновский.

Ну вот, опять но.

— А если девица не отыщется, офицер ваш не найдется, что дальше будет? — спросил прокурор. Посмотрев на своего товарища, задал тому риторический вопрос:— Александр Михайлович, подозреваемые на суде могут изменить свои показания?

Бобрищев-Пушкин, как и прокурор, человек многоопытный, сообразил моментально. Хмыкнул:

— Да запросто. Если при хорошем адвокате, а тут даже не хороший, любой сойдет, дело прямо в суде рассыплется. Присяжные заседатели в невиновные определят, вот и все дела.

Статский советник перебил своего товарища еще более громким хмыканьем:

— По этому делу адвокаты в очередь выстроятся, чтобы разбойников выгораживать. Как-никак, здесь сам Чернавский замешан, а Чернавского ущипнуть — святое дело. А даже не ущипнуть, а хотя бы на его фоне на публике появиться — так считай, имя тебе обеспечено. А уж газетчики столько шума поднимут!

Не удивлюсь, если шум начнется завтра-послезавтра. Хороший репортер всегда имеет своего осведомителя среди рядовых полицейских, который за выпивку «сольет» щелкоперу интересную информацию. А тут попахивает сенсацией. Ну-ко, известный следователь применил в уличной драке оружие. Еще и спорить станут — был ли Чернавский пьян, нет ли? И что за таинственная девица? Недели две, как минимум, с этой новости кормиться можно. А потом еще суд! О, золотая жила.

Александр Михайлович, примеряя на себя роль присяжного поверенного, мрачно сказал:

— Скажут разбойнички, что гуляли они себе чинно-благородно по набережной, никого не трогали, а тут на них неизвестный чиновник налетел, наорал, да еще и шпагой принялся тыкать, эфесом по голове бить. Вон — доктор освидетельствование проведет, у одного несчастненького сквозное ранение щек, а у второго сотрясение мозга.

Утрирует, разумеется, мой начальник, но все возможно.

— Да, а сами-то вы, Иван Александрович, не пострадали? — спохватился Дыновский, с надеждой посмотрев на меня: — Слава богу, что без ранений обошлось, но, может, царапины какие имеются, порезы? Я бы сейчас же курьера за доктором послал, вас освидетельствуют. Это же для процесса крепкое доказательство!

Оба начальника в четыре глаза уставились на меня, рассматривая, нет ли на физиономии следов схватки?

— Увы, — вздохнул я, — пострадала только шинель, но прореху заметил лишь ночью, когда домой вернулся.

— Так ничего страшного. Показывайте свою одежду, я осмотр проведу, приобщим ее к делу, как вещественное доказательство, — оживился Бобрищев-Пушкин. — Где шинель-то?

Я замялся, потупил взор. Это же надо было так лопухнуться! Если бы дело касалось не лично меня, а абстрактного потерпевшего, я бы про такое не забыл, а вот когда сам стал центром внимания, сплоховал.

— Шинель, вероятней всего, уже в печке сгорела, — сообщил я и, предупреждая возмущение начальства, пояснил: — Если бы я разрез в полицейском участке обнаружил, тогда бы сразу сообразил, а я ее только дома заметил.

Не стал говорить, что дыру заметила горничная, это неважно.

— Испугался, что мать с супругой увидят, расстроятся, — продолжил я, — поэтому, велел горничной быстренько от шинели избавиться, и вину на себя взять.Откровенно-то говоря, в тот момент меня больше беспокоило, что жена испугается, нежели вещественные доказательства.

Начальники переглянулись. С одной стороны, они понимали, что следователь совершил глупость, с другой, у них тоже матери с женами есть, понимают, что волновать любимых женщин никому не хочется.

— А вы думаете, они не узнают? — с иронией поинтересовался Дыновский. — Надеетесь, что батюшка промолчит?

Я только плечами пожал. Будь это обычная ночная драка, в которой никого не убили, не покалечили (проткнутые щеки никто за серьезную травму не посчитает), все бы осталось на уровне полицейского участка, вошло бы в ежемесячный отчет, не более. А тут, из-за моей персоны, пристав о случившемся обязательно доложит своему начальству, тот поставит в известность градоначальника, из канцелярии господина Грессера копия пойдет в министерство, прямиком на отцовский стол. К тому же, я даже не сомневаюсь, что Пётр Аполлонович сразу же уведомит о том государя. Ну как же, Чернавский-младший опять отличился. Были такие случаи в истории, чтобы гражданский чиновник применил свою шпагу не как украшение, а как оружие?

Одна надежда, что до того, как дело получит огласку, денька два-три у меня есть, а отец не станет рассказывать домашним о происшествии.

— Надеюсь, меня самого к уголовной ответственности не привлекут, — улыбнулся я, хотя улыбка вышла натянутой. — Все-таки, городовые подтвердят, что была женщина, был офицер. Да и первоначальные показания, которые с разбойников в участке взяли, тоже никуда не денутся.

Начальство покивало.

— Думаю, горячиться пока не станем, а подождем дальнейшего развития событий, — решил-таки Дыновский, потом кивнул: — Идите, Иван Александрович, работайте.