Я вернулся за тобой (СИ), стр. 57

— Куда она денется, — говорит Миша, и я слышу в его голосе усмешку. — Как это — «а если не захочет»?

Пауза. Короткая.

— Слышь. — Голос падает на полтона, и от этого нового голоса у меня по коже — мороз. — Она — моя сестра. Моя. Что я решил — то она и захочет. А если будет капризничать, придётся показать, кто в доме хозяин. Быстро поймет, что рядом со мной лучше быть послушной. Всё, отбой.

Тишина.

Скрип кресла. Звяканье — стекло о стекло, наливает.

А я стою на тёмной лестнице чужого мраморного дома, босиком, в кофте с коробком спичек в кармане, и внутри меня очень медленно, очень тихо рушится последнее.

Не с грохотом. Без слёз. Просто — оседает, как дом, у которого выгорели перекрытия.

А если будет капризничать, придётся показать, кто в доме хозяин.

Вот и всё, Одинцова. Вот и весь завтрашний «спокойный взрослый разговор». Вот и всё твоё «он поймёт». В этом плане нет графы «а если она не захочет». В этом плане вообще нет тебя — тебя как человека. Есть подпись в банке завтра в десять. И багаж, который повезут через границу до трёх ночи.

«Приказано тебя не трогать».

Фраза из фургона всплывает сама — и впервые за три недели ложится рядом с этим голосом. С этим «моя». Идеально ложится, шов в шов, как будто их произнёс один и тот же...

Нет.

НЕТ. Я не буду это додумывать. Не сейчас. Не здесь, на этой лестнице, босиком, в трёх метрах от него. Если я додумаю это сейчас — я закричу. Или упаду. Или и то и другое, и тогда всё закончится очень быстро и очень плохо.

Дыши, Алёна. Носом вдох. Ртом выдох. Раз. Два.

Я отступаю назад — с носка на пятку, беззвучно, по стеночке, — поднимаюсь к себе, прикрываю дверь и сажусь на пол. Спиной к кровати. В темноте.

Сердце колотится так, что отдаёт в горло, в виски, в кончики пальцев. Но голова — и это самое странное — голова холодная. Ясная. Впервые за трое суток — совершенно ясная.

Так. Раскладываем по полочкам. Как учили.

Меня не спасли. Меня забрали. Не как сестру — как ключ от сейфа. Завтра в десять утра я поставлю подпись, и после этого я стану... кем я стану после этого, я додумывать тоже не буду. Не сегодня.

Из дома мне не выйти — заперто, охрана, семь минут круг, смена в полночь и в шесть. Телефона нет. Паспорт у него. Денег — две смятые купюры из кармана чужой кожаной куртки, я так и не потратила их, они лежат в кроссовке, я их спрятала, сама не зная зачем...

Я одна.

Совсем одна, в мраморном доме за высоким забором, и единственный человек, который знал, где меня искать, — это человек, которому я сказала, что он хуже тех, в масках.

Я подтягиваю колени к груди и утыкаюсь в них лбом.

Илья.

Имя проходит через меня, как ток. Я запрещала его себе трое суток — а сейчас разрешаю, потому что хуже уже не будет.

Илья, который врал мне с первой секунды. Который снимал меня на длинный объектив и докладывал по ночам. Который знал про Мишу и молчал.

И который перекрыл собой дверь и сказал: «За этим забором тебя ищут люди твоего брата». Который кричал «не смей» так, что звенело стекло. Который срубил яблоню, выкинул свечи, купил чайник, научил меня дышать, стрелять, падать, считать охрану и не бояться огня.

Он врал мне про всё, кроме одного.

Кроме опасности.

Про опасность он говорил правду. Каждое слово. Я проверила — вот этим вот способом, самым дорогим из возможных.

«Ты хуже тех, в масках», — сказала я ему.

А теперь я сижу на полу в доме у того, кто отдавал приказы тем, в масках. И додумывать эту фразу до конца я тоже не буду. Не сегодня. У меня лимит на разрушенные миры — один в сутки, и на сегодня он исчерпан.

Я поднимаю голову.

За окном — сад, фонари, охранник дошёл до угла, развернулся, пошёл обратно. Всё по расписанию. Через час — смена. Через сорок минут после смены — перекур за углом.

Я достаю из кармана коробок. Маленький, лёгкий. Трясу — спички шуршат внутри, сухо и уютно.

Пальцы не немеют.

Представляете — не немеют. Я держу в руках коробок спичек, одна, ночью, запертая, преданная всеми, кем только можно, — и пальцы не немеют, и ледяная волна не ползёт по позвоночнику, и чёрные точки не летят.

Потому что в голове — голос. Ровный, командный, невыносимый:

«Страшно не то, что в руке. Страшно, когда никто не держит руку».

— А если руку держать некому? — шепчу я в темноту. — Что тогда, Илья Сергеевич?

Темнота не отвечает.

Но я почему-то знаю ответ. Он сам мне его вбил — тренировками, банками на заборе, захватами на мокрой траве.

Тогда держишь сама.

Я убираю коробок обратно в карман, забираюсь на кровать не раздеваясь и лежу с открытыми глазами.

Завтра в десять — банк. Подпись. А потом ночь, до трёх, «окно».

У меня есть сутки, чтобы что-то придумать. У меня есть две купюры, коробок спичек, цепочка на шее и всё, чему меня научил человек, которого я послала к чёрту.

Не густо, Одинцова.

Но ты и не с таким справлялась. Сама.

...Хотя, если совсем честно — в самой глубине, там, куда я даже сейчас боюсь заглядывать, — я лежу и слушаю ночь. Гравий под окном. Далёкий лай собак. Шум редких машин за забором.

И жду.

Глупо, по-детски, вопреки всему — жду. Что где-то там, в темноте, хлопнет дверца знакомого джипа. Что тяжёлые шаги. Что грубый голос рявкнет: «Набегалась?»

Ты же волк, Илья. Ты сам говорил.

А волки своих оленят не бросают. Даже если оленёнок сбежал. Даже если наговорил такого, что до сих пор горло жжёт.

Найди меня. Пожалуйста.

Я досчитаю до ста и перестану ждать. Честное слово.

Раз. Два. Три...

Илья

— Есть, — голос Клима в трубке хриплый, не злой и не весёлый — охотничий. — Камеры банка, Илюх. Сегодня в одиннадцать двадцать — она. Живая, целая, идёт своими ногами. Одинцов рядом, двое сопровождающих. Досрочное закрытие завернули на проверку — повторная явка завтра, в десять ноль-ноль, отделение на Рябиновой. И вот ещё что... По агентуре прошло: у Льва на завтрашнюю ночь заказан «коридор» через границу. Оплачен. На двоих.

На двоих.

Я смотрю на часы. Двадцать три пятнадцать. До «десяти ноль-ноль» — меньше одиннадцати часов. ОМОН, согласования, начальство, бумаги — это сутки минимум, а суток нет. К банку официальная машина не успеет.

Значит, успею я. К дому. Клим уже сузил область до трёх посёлков — к утру будет адрес.

— Клим. Адрес — и я выдвигаюсь.

— Илья, один не...

— Адрес, — повторяю я и отключаюсь.

Смотрю в тёмное окно. Где-то там, за сотней километров ночи, за высоким забором, в чужом доме спит — или не спит — маленькая упрямая коза с оленьими глазами. Которая считает, что я хуже всех на свете.

Ничего, Аленёнок. Переживу.

Держись. Считай охрану, дыши и не лезь никуда сама — хотя кому я это говорю.

Волк уже идёт.

Глава 43

Илья

Три сорок утра.

Я лежу в мокрой траве за периметром, смотрю через прицел ночника на забор и слушаю в ухе, как Клим орёт на меня шёпотом. Есть у него такой талант — орать шёпотом.

— Илья, группа будет через сорок минут. Сорок минут, слышишь?! Дождись. Я тебя как напарник прошу, как человек — дождись группу, идиот!

— Через сорок минут будет поздно.

— С чего ты...

— С того, что во дворе — три тачки с прогретыми движками, Паха. Прогретыми. В четыре утра. Они не в десять в банк собираются. Они уходят сейчас. Что-то поменялось.

Тишина в наушнике. Клим соображает быстро — за это я его и люблю.

— Банк... — выдыхает он. — Они не поедут в банк. Проверка, мониторинг — Лев дёрганый, он почуял. Плюнул на бабки?

— Лев на бабки не плюёт. Значит, придумал, как взять их по-другому. Доверенность под дулом, нотариус карманный — хер знает. Но сестру он повезёт с собой. Через границу. И там она ему будет нужна ровно до первой подписи.

— Илья...

— Отбой, Клим. Гони группу. Я пошёл.