Вторая жена поневоле (СИ), стр. 26

Короткий ответ возвращает меня к привычным домашним заботам. Я уже собираюсь пройти мимо него к двери, но неожиданно чувствую тёплое прикосновение.

Его пальцы уверенно смыкаются на моём запястье. Я замираю от неожиданности, а по коже пробегает горячая дрожь.

— Подожди, Аселя.

Поднимаю на него глаза.

— Да?

Нахмурившись, Алихан подносит сигарету к стоящей рядом пепельнице, аккуратно тушит её, намеренно оттягивая разговор или собираясь с мыслями.

Мне кажется, что сейчас он скажет что-то важное — то, к чему я совершенно не готова. Но вместо этого он шагает ко мне, стирая расстояние между нами до нуля.

Сердце мечется за рёбрами. От его тела исходит тепло и знакомый запах. Мозолистая ладонь медленно поднимается к моему лицу и касается щеки. Он поглаживает ею мою кожу, а я даже сопротивляться этому не могу, несмотря на то, что в уме всегда держу его жену.

Но что мне делать, если я, сама того не желая, сама того не замечая, чувствую к нему уже не просто благодарность и уважение? Как мне быть, если от его ласки по телу пробегает сладкая дрожь?

Закрыв глаза, подаюсь навстречу этому прикосновению.

И тут же пугаюсь самой себя.

— Алихан, — облизываю пересохшие губы. — Вы обещали, что у меня будет время.

— Я помню, что обещал.

Он отвечает спокойно, не убирая при этом ладони. Открываю глаза и смотрю на его лицо, которое теперь кажется мне просто строгим, но красивым.

— Скажи мне, — склонившись, шепчет он, — если я тебя сейчас поцелую, ты снова попросишь меня остановиться и сбежишь?

Воздуха в лёгких уже не хватает. Я должна ответить, но слова не приходят на ум. И сбежать я никуда не могу. И не хочу.

Наверное, он расценивает моё поведение как молчаливое согласие, потому что в следующий миг его твёрдые, сухие губы ложатся на мои. Ладонь скользит с моего лица на затылок, пальцы запутываются в волосах.

Сегодняшний поцелуй не похож на вчерашний. Тот только проверял мои границы, этот - рушит их по кирпичику. Чем дольше я нахожусь в его объятиях, чем увереннее он целует меня, продвигаясь глубже, тем отчётливее я понимаю, что не смогу попросить его остановиться. И если в следующий раз он останется и постучит в мою дверь, я открою ему.

Глава 24.

— Арман, балапанчик, не переживай, у тебя тоже всё получится.

Из зала доносится спокойный женский голос, иногда - звонкий ответ Омара или недовольное сопение Армана, который не успевает за братом. Тот оказывается шустрее и схватывает на лету, а Арману нужно чуть больше времени на задание.

Три раза в неделю Жандос привозит к нам учительницу, и она занимается с мальчиками за большим столом в зале: учит их считать, выводить буквы, правильно держать карандаш и ручку.

Я прислушиваюсь к ним, не мешаю и не встреваю, как и просила учительница. На плите томится мясо, а в моих руках оживает старый советский альбом, что постепенно увлекает меня целиком.

Издание восемьдесят шестого года сохранилось удивительно хорошо: белые гладкие страницы приятно скользят под пальцами, а цветные иллюстрации казахских орнаментов всё такие же яркие и живые, будто их нанесли на бумагу совсем недавно.

Я подолгу рассматриваю каждый узор, читаю подписи, мысленно раскладываю переплетения линий на отдельные элементы и уже представляю, как бы они смотрелись на корпе.

Телефон звонит так неожиданно, что я вздрагиваю. На экране высвечивается имя ене. Подношу трубку к уху и сразу слышу её привычный властный голос. Она говорит коротко, без лишних вступлений: велит сегодня вечером приехать с детьми, потому что соскучилась и хочет увидеть внуков. Сама приехать не может - снова болят ноги.

Внутри возрастает напряжение. Алихан уже неделю в Астане, она это знает и поэтому приглашает именно в его отсутствие. Я ехать не хочу, особенно после тех слов, которые она мне наговорила, когда пришла в последний раз. Открыто говорю ей, что, если она хочет увидеть внуков, то пусть приезжает сама или ждёт Алихана, и он их привезёт. Ему я всецело доверяю.

Сама не знаю, откуда во мне появляются силы так с ней разговаривать. Она тоже чувствует, как изменилось моё настроение, и тут же больно ударяет:

— Аллах, без году неделя как токал, а уже ведёшь себя как законная жена моего сына.

— Это моё право как матери — решать, вести к вам детей или нет, — заявляю чётко. — Когда умер Мухтар, вы не сильно-то хотели их видеть.

— Я оплакивала сына, — оскорбившись, восклицает она. — Ты не способна понять, что значит для матери хоронить своего ребёнка.

— Дай Аллах, я никогда этого не узнаю.

Мы закончили разговор через несколько минут, когда стало понятно, что ничем хорошим он не закончится. Она говорит, что пожалуется на меня Алихану, а я отвечаю ей просто: «Воля ваша» — и кладу трубку.

Этим же вечером мне звонит сам Алихан, и я уже мысленно готовлюсь, что он, возможно, выскажет мне за неуважительное отношение к своей матери. До этого дня мы созванивались, но наши разговоры всегда были короткими и по делу: как дети, всё ли спокойно в доме, нужно ли что-нибудь?

Ничего лишнего, ни одного слова, которое можно было бы долго хранить в памяти. И всё же каждый раз, когда я слышу его низкий голос, в моей душе сквозь тьму пробивается свет — тонкий, тёплый, желанный лучик надежды, после которого я ещё долго хожу по дому с улыбкой.

Вопреки ожиданиям, Алихан просит меня свозить детей к матери. Он выслушал её и определил ей границы, за которые она в общении со мной переходить не должна. Главным аргументом стало её пошатнувшееся здоровье, и Алихан считает, что приезд детей её взбодрит.

Скрепя сердце, соглашаюсь, потому что после всего, что сделал для нас этот человек, отказать ему будет некрасиво. Пусть моя ене и не жалует меня.

На следующий день ближе к пяти мы приезжаем в дом Фаризы-ханым.

Дом Фаризы-ханым встречает нас безупречной тишиной и прохладой. Большой, двухэтажный, облицованный светлым камнем, он выглядит нарядным и строгим одновременно. Перед крыльцом ровными рядами растут туи, вдоль дорожек цветут розы, подстриженный газон кажется почти ненастоящим, а на плитке не видно ни соринки.

Ене сидит в зале на широком диване с высокой спинкой и, когда мы входим, даже не пытается подняться. На ней длинное тёмное платье, на плечах лёгкая шаль, а лицо сохраняет привычное властное выражение, хотя я замечаю, что выглядит она уставшей.

Омар сам бежит к ажеке. Она тут же протягивает к нему руки, прижимает к себе, гладит по голове. Армана я сажаю рядом с ней по другую руку. Фариза-ханым начинает расспрашивать, как они себя ведут и чему уже научились. Я сажусь за стол, так и не поцеловав свекровь, только сдержанно кивнув.

Я сдержанно киваю ей вместо традиционного приветствия. Фариза-ханым отвечает таким же коротким кивком, не скрывая своего недовольства. Зато Диляра искренне мне рада, подходит, обнимает, говорит, что очень рада меня видеть.

— Асель, наконец-то приехали. Я уже соскучилась по вам.

От её неподдельной радости становится немного легче. Я тоже обнимаю её и только собираюсь сесть обратно, как голос ене останавливает меня.

— Иди на кухню, Асель.

— Мама, я уже всё приготовила, — тут же возражает Диляра. — И чай, и салаты. Осталось только тесто сварить.

Фариза-ханым недовольно поджимает губы.

— В доме келин. Пусть помогает. Она не гостья, чтобы сидеть сложа руки. Пришла в дом родителей мужа - значит, обязана знать своё место.

Диляра хмурится.

— Мам, не говорите так. Асель только приехала.

Во мне снова поднимается неприязнь к свекрови, но спорить не хочу. Не сегодня и не при детях. Поэтому молча встаю.

— Ничего страшного, — успокаиваю Диляру. — Я тебе помогу.

Мы вместе уходим на кухню. В глубоких тарелках разложены салаты, на трёхъярусной вазе лежат сухофрукты, орехи и конфеты, рядом стоит чайник. На плите кипит большая кастрюля с мясным бульоном. Диляра снимает с доски широкие пласты раскатанного теста, разрезанные на крупные квадраты, и осторожно опускает их в кастрюлю. Горячий пар тут же поднимается к лицу.