Прачка на краю реки (ЛП), стр. 86

— Мне так жаль. Так, так… — Она прикусывает губу, обрывая новый всхлип, и выбегает из палатки в холодный снег.

Я опускаюсь на колени, пряча лицо в ладонях.

Мое тело дрожит от ярости. Ее так много, что я не знаю, куда деть эту злость. Должен ли я злиться на себя? На Беа? Наверное, оба мы заслужили это.

А может, никто из нас не виноват. Может быть, этот мир просто сломан, и в нем нет ни порядка, ни высшего смысла, в которые я всегда верил. Эта мысль тяжелым грузом оседает на моих плечах — мысль о том, что кодекс, по которому я прожил всю жизнь, мог быть ошибочным. А под ней таится трещина, которую, как мне начинает казаться, я уже никогда не смогу залатать.

Ведь если кто-то столь сострадательный, как Беа, способен на столь ужасную вещь, хорош ли вообще хоть кто-нибудь? Кто поручится, что мой собственный разум не сломается под таким напряжением? Что я не окажусь точно в таком же положении, как Беа, в какой-нибудь другой жизни?

Я не знаю, сколько времени проходит, но в конце концов огонь внутри меня выгорает, оставляя лишь уставшие угольки. Я поднимаюсь и выхожу из палатки.

— Беа, — начинаю я, но она лежит свернувшись калачиком на противоположном берегу, у самого края своей цепи. Ее тело уже припорошено тонким слоем снега, и мое сердце раскалывается окончательно.

— Вернись в палатку. Ты здесь замерзнешь! — кричу я, но она не отвечает.

Не двигается вовсе. Смесь тревоги и досады вспыхивает во мне, и желание броситься в ледяную воду, силой затащить ее обратно становится почти непреодолимым. Я сказал это не для того, чтобы причинить ей боль. Я вообще не собирался ей говорить, и мне так хочется подойти к ней. Извиниться.

Но как бы сильно я ни хотел этого, я не могу переплыть на другой берег без своего дана тепла.

Это убьет меня, а я боюсь, что моя смерть ляжет на плечи Беа еще более тяжким грузом, чем смерть Марсайли.

— Я не виню тебя, — кричу я в темноту. — Больше не виню, — добавляю я шепотом, который предназначен только мне.

Она по-прежнему не шевельнется.

— Заходи, когда будешь готова. Я буду здесь.

Но наступает утро, а другая половина постели так и остается пустой.

61 БРЕННЕН

Беа все еще на том берегу реки, когда утром я выхожу из палатки. Голова раскалывается от недосыпа и от мыслей, что крутились и путались всю ночь. Она сидит ко мне спиной, обхватив колени руками и уронив голову на колени. Если раньше я еще сомневался в том, что она сожалеет о своем прошлом, то теперь у меня нет в этом ни малейших сомнений.

Это видно в каждом ее дрожащем вдохе, в сгорбленной спине, и я невольно думаю: если бы она могла умереть, ее вина вполне могла бы стать тем самым, что окончательно прикончит ее. Она не отзывается, когда я зову ее по имени. Даже не вздрагивает.

— Пожалуйста, поговори со мной. Это была не твоя вина, — говорю я, но она не отвечает. Не отвечает она и тогда, когда я обращаюсь к ней в течение всего дня. Создается впечатление, будто ее здесь вовсе нет, а глаза ее пустыми взглядом уставились в собственные ступни. После долгих часов наблюдения за ее беззвучными слезами я больше не могу этого выносить. Каждый раз, когда я заговорю, ее плач становится всё более мучительным, словно само мое присутствие причиняет ей невыносимую боль, от которой я и сам чувствую себя умирающим.

— Я дам тебе немного времени, но я вернусь, — бросаю я и направляюсь в таверну. Мне не помешала бы рюмка. А может, и две. И хоть ненадолго уйти отсюда, чтобы подумать.

Я сажусь за стойку, дожидаясь, пока Тео обратит на меня внимание.

— Что-то тревожит? — спрашивает он, хмуря брови и доставая кружку для эля.

— Виски, — останавливаю я его, прежде чем он успевает налить питье. Его карие глаза сужаются от беспокойства, и он озирается по сторонам, разглядывая стражей, непринужденно потягивающих выпивку по всей таверне.

— Хорошее в подсобке, — кивает он. — Идем со мной.

Я не спорю, следуя по пятам, пока мы не оказываемся в кладовой. Он вытаскивает из у стены два стула, шарит среди штабелей бутылок, пока не находит нужную, и откупоривает ее.

Сдув пыль с двух стаканов, он щедро плещет в них янтарной жидкости.

— Что случилось? — спрашивает он, присаживаясь.

Я сажусь, забираю стакан из его руки и залпом осушаю до дна. Тео откидывается на спинку стула.

— Настолько плохо? — уточняет он.

— Да. — Я утыкаюсь взглядом в пустой стакан. — Я сказал Беа, что она убила Марсайли. Что она отняла у меня любимую женщину, и, кажется, это ее сломало.

Тео наполняет мой стакан заново, а затем делает долгий глоток из своего.

— Значит, вот кого ты потерял? Женщину? От рук Беа?

— Мою невесту. Когда Беа сбежала шесть лет назад, — произношу я, сопровождая признание новым увесистым глотком виски. — Разве убийца стала бы реагировать так? С таким абсолютным, сокрушительным опустошением?

— Я не знаю ответа на этот вопрос, но, если это утешит, в своих сомнениях ты не одинок. Мне всегда казалось, что ее просто не поняли.

— Я должен убить ее. — Я протягиваю раскрытую ладонь, и Тео уставится на мою клятву, скрепленную кровью. Я наблюдаю, как в его голове складываются воедино все кусочки мозаики. Причина, почему я на самом деле здесь, не считая Плакальщицы и ее миссии. — У меня нет выбора. Но даже после всего, что она совершила, я не думаю, что она заслуживает смерти. — Я смотрю на свою руку. — Есть правильное и неправильное. Справедливость. Именно так я прожил всю свою жизнь. Я всегда был в этом уверен. Но с Беа всё кажется совсем не таким однозначным. Справедливо ли убивать ее за то, чего она вовсе не желала совершать? Она страдала дольше, чем Марсайли вообще прожила на свете. Это должно же чего-то стоить? В какой момент страданий становится слишком много?

Тео выдыхает, его лицо отражает такую же бурю сомнений, что и мое собственное.

— Возможно, убийство станет для нее милосердием.

Эти слова вонзаются в грудь острее ножа, и я делаю еще один глоток, задерживая виски во рту, чтобы ощутить обжигающий укус. Затем опрокидываю еще одну, более крупную порцию, машинально растирая заднюю часть шеи.

— Так она и говорит. Хочет отдохнуть, когда мы наведем порядок в королевстве. Когда выясним, кто убивает женщин, но… — я встречаюсь с ним взглядом. — Я не знаю, смогу ли сам совершить это.

В глазах Тео читается жалость, и я отвожу взгляд, не в силах вынести ее.

— Клятва ведь нерушима, верно? Черная нить, бегущая по твоим венам… Это ведь значит именно это?

— Да. — Я делаю еще один долгий глоток.

— Если ты не убьешь Беа, твоя душа достанется Верховной богине. Ты будешь служить ей вечно и никогда не обретешь покой.

— Вот почему я и пью, — бросаю я, опрокидывая стакан и допивая остатки янтарной жидкости. Я тянусь к бутылке, чтобы наполнить его снова.

— Ты неравнодушен к ней, — внимательно изучая меня, произносит Тео.

— Нет, — отрезаю я, хотя прекрасно знаю, что это ложь. Я уже говорил Беа нечто подобное. На самом деле следовало бы сказать: да, неравнодушен, но не должен быть.

— Бреннен. — Тео подается вперед, кладя руку мне на руку и останавливая меня перед тем, как я успеваю осушить еще один полный стакан. — Это нормально — испытывать чувства.

Я сбрасываю его руку и делаю еще глоток.

— Нет. Не думаю, что это так. Только не к ней.

— Что сказала бы Марсайли? — спрашивает он, и в горле снова начинает саднить. И вовсе не от виски — от чистой, неразбавленной скорби.

— Марсайли была самой милосердной женщиной из всех, кого я знал. У нее всегда находилось оправдание для поступков любого человека.

Он склоняет голову набок.

— Думаешь, она хотела бы, чтобы ты так мучился? Чтобы был несчастен? Я не был знаком с ней лично, но сомневаюсь.

Я качаю головой, чувствуя, как алкоголь разгоняет кровь в венах. Мне не хочется думать о Плакальщице. Не хочется думать о Марсайли или о клятве отомстить за нее. Хотя бы на мгновение мне хочется выбросить из головы абсолютно всё. Всё, чего я хочу — это забыться.