Прачка на краю реки (ЛП), стр. 81

Я подсаживаюсь еще ближе, когда он не отвечает — теперь мое колено почти касается его бедра, и он смотрит на этот дюйм пространства между нами.

— Тебе не нужно ненавидеть себя за то, что ты чувствуешь. За твой оброк. Или за то, что хочешь меня. — Краска заливает мою шею, и мне приходится отвести взгляд, боясь, что если я увижу, как крепится его решимость ненавидеть меня, это меня уничтожит. — Ведь даже зная, что тебе предстоит сделать, я тоже тебя хочу.

Он закрывает глаза, его дыхание сбивается.

— Тебе действительно больше века не касались иначе как со злобой? — хрипло спрашивает он.

Я не отвечаю. Мне и не нужно. Я знаю, что было в том дневнике, который он читал — все подробности того, какими способами люди пытались меня убить. И это даже не половина правды.

Его рука поднимается, расстояние между его ладонью и моей щекой сокращается почти до нуля, словно он готов наплевать на все и коснуться меня. У меня перехватывает дыхание, сердце колотится, но его пальцы сжимаются в тугой кулак. Медленно выдохнув, Бреннен качает головой.

Он полностью убирает руку, подбирает с земли свою деревяшку и сжимает ее в кулаке, словно ему нужно ухватиться хоть за что-нибудь — за что угодно, кроме меня.

И это ранит больнее, чем все, что было написано в том дневнике.

56 БРЕННЕН

Мой член пульсирует. Меня раздирает такая больная ломота, но я отказываюсь идти в палатку, даже если все, чего мне сейчас хочется, — взять себя за плоть и облегчить это давление. Я опускаю голову на руки, заставляя себя вообразить лицо Марсайли. Вытравить из памяти огненные кудри Беа, заменив их светлыми волосами. Серо-глазные с карими.

Потому что как я могу так предавать ее память? Как я могу позволять себе такие мысли?

Дело не в том, что, по моему мнению, Марсайли стала бы упрекать меня за чувства к другой. Я уверен: она хотела бы, чтобы я был счастлив. Хотела бы, чтобы я познал все то, что могут предложить жизнь и любовь.

Но не с ней. Даже если Беа не желала того, что сотворила.

Я вонзаю нож в свою деревяшку, но не могу сосредоточиться, срезая слишком большой кусок с крыла.

Ветер поднимается, и Беа отрывается от рисования палочкой на грязи, всматриваясь в реку в ожидании одежды, которая скоро должна приплыть. Мы больше не проронили ни слова, и от этого молчания меня едва ли не выворачивает наизнанку. От позы, полной поражения. От боли в ее глазах.

Я не могу заставить себя не смотреть, когда она поднимается, идет к реке и принимает в хрупкие ладони платье. Она цепенеет, а я выпрямляюсь, когда она извлекает из кармана что-то похожее на несколько связанных вместе палочек. Беа поднимает их к свету, поворачивая то так, то эдак.

— Что это? — спрашиваю я, заглядывая ей через плечо.

Она делает глубокий вдох, прежде чем ответить, словно собираясь с духом.

— Думаю, это «Seun a’ chaorainn». Рябиновый оберег. — Глаза Беа сужаются, и она вглядывается в туман Загробного мира.

— Рябиновый оберег? — переспрашиваю я, и она кивает.

— Древняя рунная магия. Три рябиновые ветки с кусочком кости, привязанным нитью из рябиновых ягод, укрепленные даном, чтобы отгонять духов.

Я придвигаюсь ближе, разглядывая крошечный дан, вырезанный на палочках. Я не спрашиваю, откуда ей это известно. Это магия, такая же незаконная, как заклинания из книги Гарольда, но мне уже плевать.

Беа водит пальцами по узлам веток, склонив голову.

— Принесешь длинную палку? Такую, чтобы можно было воткнуть ее в речное дно? И есть ли у тебя бечевка?

Она наконец встречается со мной взглядом, и я едва не вздрагиваю от темных кругов под ее глазами.

— Да, — отзываюсь я, спешно направляясь к палатке за припасами, радуясь, что могу хоть чем-то ей помочь. Если я не способен предложить ей то, чего она действительно хочет, то по крайней мере могу выручить, когда это необходимо.

Когда я возвращаюсь, Беа заходит в реку так далеко, насколько позволяет цепь, оставаясь всего в нескольких футах от чернильного тумана Загробного мира.

До меня доходит догадка.

— Думаешь, он удержит души внизу? — спрашиваю я.

Она не смотрит на меня.

— Думаешь, сработает?

Я вглядываюсь в темную пелену, пораженный ее гениальностью.

— Не знаю, но попытаться стоит.

Она кивает, протягивая руку, и Беа роняет оберег в мою ладонь. Я прохожу мимо нее, останавливаясь меньше чем в футе от чернильной темноты. Она не тянется ко мне так, как к ней, но я все равно действую осторожно, стараясь не касаться ее, пока крепко вонзаю палку в речное дно. Убедившись, что течению не свалить ветку, я привязываю к ней оберег.

Яркая красная нить резко выделяется на фоне черноты Загробного мира, и от этого зрелища по спине бегут мурашки.

Беа окликает меня с самого конца своей цепи.

— Если ночью мы услышим их крики боли… Если я ошибаюсь насчет того, что они спят там внизу, и после захода солнца они не смогут выбраться, ты снимешь его?

— Ты хочешь, чтобы они бродили здесь? — спрашиваю я, поворачиваясь к ней и приподнимая брови.

Она сцепляет руки в замок.

— Нет. Не хочу. Но я не хочу, чтобы они были в ловушке. Я знаю, каково это — не иметь возможности отправиться туда, куда хочешь. Я не желаю такой участи этим душам.

Ей слова заставляют меня захотеть ее еще сильнее. Она готова жить в страхе и чувствовать боль мертвых, страдать, лишь бы эти души не мучились.

— Хорошо, — бросаю я, возвращаясь к Беа вброд.

Она напрягается, когда я касаюсь ладонью ее поясницы. Это прикосновение случайно. Не осознанный выбор, но я все равно не могу отстранить руку, пока она благополучно не выбирается на берег.

Контакт мимолетен, но он обжигает мою ладонь, а клятвенный оброк вспыхивает резкой болью. Даже когда боль утихает, покалывание остается, и по коже потрескивает энергия.

Я трясу рукой, возвращаясь к костру, и переворачиваю кабана, чтобы дожарить его с другой стороны, словно ничего не произошло. Словно этого дня никогда не было.

57 БРЕННЕН

Беа и я стоим лицом к Загробному миру, пока последние лучи света исчезают за хребтом, а луна просвечивает сквозь туман.

Закрыв глаза, я прислушиваюсь, активируя свой дан слуха. И тут замечаю, что Беа не дышит. Я не улавливаю шороха ее вдохов и выдохов, но отчетливо слышу бешеный стук ее сердца.

— Кажется, это работает, — произношу я. Беа резко кивает, но не похоже, чтобы она была в этом убеждена. Она остается у костра еще долго после наступления темноты, и я присоединяюсь к ней, не в силах даже представить себе, что оставлю ее здесь одну.

Мы молчим, но мое возбуждение от созерцания ее днем никуда не исчезает.

Беа то и дело поднимает взгляд к небу, но каждые несколько минут ее глаза устремляются в сторону Загробного мира — я думаю, она прислушивается, выжидая души, удостоверяясь, что не слышит их. И по мере того как идут часы, ее тревога, похоже, утихает. Снова — я поражаюсь этому — Беа нашла способ решить одну из наших многочисленных проблем.

Я пытаюсь сосредоточиться на резьбе по дереву, но каждые несколько секунд мой взгляд соскальзывает на нее, на ее мягкие черты, подсвеченные отблесками костра. Ночью она становится почти что еще прекраснее. Ее длинные ресницы оставляют тени на щеках, то же делают и пухлые губы, а веснушки в лунном свете кажутся на бледной коже еще заметнее.

Она встречается со мной взглядом, и я жду, что она отвернется, но она этого не делает. Она выдерживает мой взгляд, и напряжение в груди и внизу живота только нарастает.

— Ты пялишься, — говорит она, уголки ее губ приподнимаются, а щеки розовеют, и боже, от этого кровь еще сильнее приливает к паху. Какая-то часть ее печали, кажется, рассеялась, и я ловлю себя на мысли, что благодарен ей за возвращение к ее обычной привычке поддразнивать меня.

— Ничего подобного, — отмахиваюсь я, глядя на свою птицу.