Прачка на краю реки (ЛП), стр. 74

— Ни у одной смерти нет причины. Это не убийство. Я видела убийства. Эти жизни просто обрываются.

Бреннен подбирает свою птичку.

— Я думал о том же, — говорит он. — Но я не думаю, что убийце обязательно находиться рядом с женщиной. Каратель ведь не находится рядом, когда перерезает наши нити. Я видел, как она это делает.

Он скоблит ножом по дереву, а затем долго смотрит на свое запястье.

— Наш дарованный дан связывает нас с магией внутри королевства, но он же мешает нам свободно к ней обращаться. Мы можем проявлять ее только теми способами, которые сочтут нужными Судьбы. Но если кто-то понял, как действовать в обход них, как брать магию из самой земли, его сила может стать безграничной.

— Но хватит ли ее, чтобы пересилить волю Судеб?

Он качает головой.

— Я думаю, дело совсем не в том, чтобы иметь больше силы. Вся магия взаимосвязана. Волшебные источники подпитывают ее, и она течет по ручьям и рекам, питая землю. Деревья и цветы. Когда мертвецы проходят сквозь туман, их магия возвращается в Загробный мир. Если кто-то сможет подключиться к тому же источнику, из которого черпают Судьбы, возможно, он сможет перенаправить эту силу в любые способности, какие пожелает, вместо того чтобы ограничиваться выбором Судеб.

Его слова имеют смысл, и все же от этого становится лишь еще непонятнее.

— Но если кто-то крадет магию Карателя, она ведь должна захотеть узнать об этом, верно? Чтобы остановить их? Почему она просто проигнорировала твое предупреждение?

Губы Бреннена искривляются в подобии насмешки.

— Каратель горделива, — произносит он, и у меня от удивления отвисает челюсть.

— Никогда бы не подумала, что услышу, как ты отзываешься о своей королеве дурно, — говорю я.

Он встречается со мной взглядом.

— Я никогда не думал, что всё это вообще произойдет.

Я уже собираюсь спросить, что он имеет в виду, как вдруг ветер меняет направление, и в одно мгновение я больше не у реки. Меня окатывает удушающая жара, и перед глазами проступает кузница — темная, если не считать оранжевого сияния огня в горне. Над наковальней возвышается женщина, сжимая в руке руночный молот. Она бьет по раскаленному куску металла, напевая за работой:

Пой же, пока от жизни не осталась тень,

Кто держит лезвие, тот знает правду в день.

Когда река багрянцем забьется, призывая мрак,

Страх поглотит всё, и явится враг.

Песню не вечно суждено тянуть,

Пока ты жив, начнется новый путь.

Нить не перерезать, если скрыта тень,

Спрячь мою отныне, коль придет тот день.

Песня отзывается чем-то глубоко внутри меня, но я не даю себе времени задуматься, чем именно.

— Ты должна бежать, — говорю я. Женщина вздрагивает.

— Кто ты такая? Как ты сюда попала?

— Ты в опасности, и ты умрешь, если не сделаешь так, как я говорю. Понимаешь?

Мой голос звучит безумно, исступленно, но я не знаю, как еще заставить ее прислушаться.

— Ты не в безопасности! — повторяю я, когда она не сдвигается с места, на этот раз громче. — Тебе нужно бежать!

— Не смей приходить в мое дело заведения и угрожать мне, — бросает она.

— Я не угрожаю, я предупреждаю. Женщины умирают, неужели ты не слышала? И если ты меня не послушаешь, следующей будешь ты.

Кузнец нисколько не забавляется и не выглядит встревоженной.

— Убирайся, — говорит она, надвигаясь на меня с поднятым молотом. — Прочь!

Ее метка-дан вспыхивает при приближении, и удар отзывается в моей груди, словно молния.

Слова Бреннена. Дан посвящения привязывает нас к магии королевства. Вся магия взаимосвязана. То, как она дает Судьбам власть над нашими способностями. В памяти проносится женщина из моих снов — ее знак посвящения был так изуродован, что стал неузнаваем.

Нить не перерезать, если скрыта тень…

— Убирайся! — кричит она, но я не слушаю. Я шарю глазами по комнате, пока мой взгляд не падает на острое лезвие, остывающее в жестянке с водой. Я бросаюсь к нему, а затем поворачиваю его против женщины. Она заносит молот над головой и наносит удар. Металл скользит по моему лбу, но я не останавливаюсь. Мой дан точности владения оружием вспыхивает, я прижимаю ее руку к столу и вонзаю лезвие в ее кожу, с экспертной точностью разрезая знак. Она вскрикивает от боли, дико отмахиваясь, пока я уродую ее плоть, срезая дан до тех пор, пока он перестает быть похожим на знак вообще.

— Прости! Мне пришлось…

Она поднимает молот и с ревом обрушивает его на мой висок. Я отшатываюсь, спотыкаюсь о неровный пол и падаю.

Она наступает на меня, склоняется надо мной и снова заносит окровавленный молот.

Я закрываю голову руками, зажмуриваюсь — и жар внезапно исчезает. Бреннен стоит надо мной, его брови сошлись от тревоги.

— Ты начала кровоточить. Кожа просто расслоилась, и ты истекала кровью. — Он протягивает руку, словно хочет стереть кровь, но замирает.

Я вскакиваю на четвереньки и ползу к реке, сердце колотится как безумное. Холодная вода впивается в кожу, резко контрастируя с теплом Бреннена, подошедшего сзади, но я не смотрю на него. Не могу заставить себя оторвать взгляд от реки.

Она бурлит, коричневая и мутная, а ветер усиливается, трепля мои волосы.

— Пожалуйста, — молю я. — Пожалуйста, пусть это сработало.

На мгновение река вздымается: волна несется сверху по течению, обрушивается на Загробный мир и низвергается в него. А затем вода затихает.

Я задерживаю дыхание и поднимаюсь на дрожащие ноги. Неужели это сработало? Мои глаза ищут что-то выше по течению, сердце колотится в груди. Никакой одежды не появляется, а река тяжело вздыхает, лаская мои ноги, словно благодаря меня.

Слезы щиплют глаза, когда я поворачиваюсь к Бреннену.

Его руки сжаты в кулаки, брови приподняты от удивления. Но в его глазах читается абсолютный трепет. Даже восхищение.

— Ты сделала это, да? — почти беззвучно спрашивает он.

Широкая улыбка расплывается на моем лице.

— Кажется, да, — шепчу я, снова поворачиваясь к своей реке.

Ее вода продолжает омывать мои ноги — мягкая и чистая.

И на ветру больше нет имен.

Никаких лиц в воде.

Никакой одежды.

Слезы жгут мне глаза, потому что впервые за более чем столетие я сильнее реки.

51 БЕА

Радость от спасения женщины греет меня почти так же сильно, как мой дан. Она пузырится под кожей, бежит вверх по позвоночнику и срывается с губ, хотя мне и страшно от того, какими средствами пришлось этого добиться. Она ни за что не поймет, что я пыталась ей помочь, и я уверена, что моя дурная слава теперь только вырастет — впрочем, я решила, что меня это устраивает. Я готова и дальше слыть чудовищем, если это спасет жизни этих женщин.

Бреннен протягивает мне плед, набрасывая его поверх мокрой юбки.

— Опять плед? — поддразниваю я, улыбаясь и кутаясь в него.

Он подбрасывает в костер еще пару поленьев, что-то бормоча под нос, а затем садится. Ближе, чем обычно, развернувшись так, чтобы лицом быть к Загробному миру.

— До сих пор не верю, что ты это сделала, — произносит он, и в его голосе слышится нотка гордости. — И как ты вообще додумалась?

Я подаюсь к нему.

— На самом деле ты подал мне идею.

Он склоняет голову, брови хмурятся в недоумении.

— Я разрезала ее дан посвящения. Сделала его неузнаваемым.

— Ты отрезала ее от магии? — его брови взлетают вверх.

— И ни капли об этом не жалею. Это спасло ей жизнь. Если тот, кто за этим стоит, использует магию, чтобы убивать женщин, я подумала: возможно, полное отключение от источника спасет ее. И это сработало.

— Да уж. Я тебя не осуждаю. Но откуда ты вообще знала, как его разрезать?

Я опускаю взгляд туда, где раньше был мой собственный дан.

— Мне снится один и тот же сон: женщина сидит за ткацким станком.

— Ткачиха?