Прачка на краю реки (ЛП), стр. 72

Тьма, изливающаяся из него, пульсирует, то сужаясь, то расширяясь, словно тени живые, и меня пробирает дрожь.

Я хватаю еще одно полено и бросаю в костер, мысленно ругая себя за то, что не попросила Тео принести мне еще дров, пока он был здесь. Запасы иссякли с тех пор, как ушел Бреннен, а вокруг, на всю длину моей цепи, ничего не собрать. Скоро они закончатся совсем.

Сама мысль о том, чтобы застрять в темноте наедине с призраками Загробного мира, заставляет мои легкие сжиматься, и я вползаю в палатку, задергивая полог. Я не хочу знать, возвратятся ли призраки этой ночью. Не тогда, когда я абсолютно бессильна им помочь.

Я закрываю глаза и пытаюсь уснуть, но тело напряжено до предела. Земля содрогается, и стонет, будто почва готова расколоться и проглотить меня целиком, и я каменею. Страх сжимает сердце так туго, что я боюсь — оно вообще перестанет биться.

Даже не слыша их криков, я знаю: они идут. Я чувствую их присутствие. Беспокойные души, бродящие у устья Загробного мира. Но почему? Я крепко зажмуриваюсь, считая удары собственного сердца, пытаясь думать о чем угодно, только не о фигурах, затаившихся снаружи.

Тихий звук плывет сквозь ночной воздух. Кто-то напевает, и волосы на моем теле встают дыбом. Я знаю эту мелодию.

Это та самая песня из моих видений. Напевание переходит в пение, но звук этот вовсе не прекрасен. Голос надтреснутый и полный боли.

В корзинах дружбы весть звучит стара,

Спеши допеть, пока смерть не забрала.

Мгновенье ока — и прервется нить,

Река заберет тех, кому суждено сгнить.

На дрожащих ногах я поднимаюсь, затаив дыхание и выглядываю наружу. Это та самая песня, которую пела дочь портного, и сквозь страх я вдруг удивляюсь, почему раньше не замечала слов о реке.

Песню не вечно суждено тянуть,

Пока ты жив, начнется новый путь.

Она все ждет ту гостью у ворот,

И первый куплет свой час земной прервет.

Темные силуэты скользят сквозь Загробный мир. Некоторые ползут. Другие стоят. Это ужасно — эти фигуры, которые одновременно и люди, и нечто иное. Они бродят без цели, все до единой, кроме одной.

Она стоит посреди реки, ближе, чем прошлой ночью.

Пой же, пока от жизни не осталась тень,

Кто держит лезвие, тот знает правду в день.

Когда река багрянцем забьется, призывая мрак,

Страх поглотит всё, и явится враг.

Я выхожу из палатки, не в силах себя остановить. Мне нужно подтвердить то, что я и так чувствую нутром. Что это дочь портного. Женщина, которую я предостерегала — беги. Теперь я узнаю ее голос, хотя ее саму все еще скрывают тени.

Я чувствую ее взгляд на своем лице, пока она протягивает серую руку и склоняет голову. Ее голос внезапно меняется, тональность падает.

Прачка стоит на коленях, в крови ее руки алеют,

Каждое имя мертвых она напевать посмеет.

Когда вновь надломится разум и река иссякнет до дна,

Вспомнит бедных душ, что учили ее умирать она.

Последняя нота замирает, и женщина поворачивается к остальным.

— Она поднимается, — произносит женщина, но это звучит скорее как стон. Словно вспыхнувший коробок спичек, темные фигуры разом устремляются на меня.

— Помоги нам, — умоляют они.

— Мне больно, — плачут они.

Я кричу от ужаса, отшатываясь назад.

— Я не знаю как!

— Мы здесь из-за тебя! — выплевывает дочь портного, тыча в меня пальцем.

Я качаю головой, а сердце колотится как безумное.

— Нет. Я предупреждала тебя бежать! Я говорила, что ты в опасности!

— Только ты можешь это остановить, — произносит она. — Только ты можешь заставить их впустить нас.

Фигуры подступают ближе, и темнота отступает от них. Теперь я вижу их отчетливо. Бетти. Женщина с холма. Все те женщины, которых я видела в своих видениях. Их лица бледны, а черты искажены от агонии.

— Помоги нам, — молит они дико, совсем не так, как дочь портного, они почти потеряли человеческий облик.

— Что с ними? — спрашиваю я. — Почему ты можешь говорить со мной, а они способны лишь кричать от боли?

— Быть запертой между мирами — значит гнить рассудком. Я провела здесь не так много времени, но скоро стану такой же, как они, если ты не поможешь.

В ушах звенит, а в груди нарастает тяжелое давление.

— Я? Но я ведь тоже здесь заперта. Что я должна сделать?

Она качает головой, и в ее печальных глазах читается мольба.

— Я не могу сказать больше, но это уже есть в твоем разуме. Всё, что тебе нужно, ты и так знаешь.

— Но я ничего не знаю! — восклицаю я, поднимая руки перед собой.

Ее взгляд падает на пятна крови. Женщина бросается вперед, и я кричу:

— Знаешь! Ты знаешь правду! Помоги нам!

Грусть в ее чертах сменяется гневом, и я отступаю. Это движение, должно быть, привлекает внимание остальных душ, потому что они единым потоком устремляются ко мне.

Я пячусь назад, страх жжет кровь сильнее раскаленного клейма.

— Я не понимаю, о чем вы! Простите! — кричу я, но они не останавливаются.

— Помоги нам!

Что-то дергает меня за юбку, и я вскрикиваю, заметив женщину из таверны, вцепившуюся в ткань платья. На ее дряблой серой коже запечатлена невыносимая боль. Я вырываю платье и бросаюсь бежать.

— Простите! — слезы ручьями текут по моим щекам, пока я изо всех сил мчусь по берегу и ныряю в палатку.

Я смотрю сквозь щель между полотнищами, ожидая погони, но они не идут за мной. Они остаются в пределах реки, вытянув руки, будто пытаясь дотянуться до меня, и меня пробирает дрожь.

Похоже, они не могут покинуть воду.

По крайней мере, пока.

Я застегиваю полог и прячусь под одеяло, зажав уши руками. Дело не в том, что я не хочу им помочь. Очень хочу. Нет ничего хуже участи потерянной души, но что я могу поделать? Если Троица на тропе не позволяет им войти, на это должна быть причина.

Я лихорадочно ищу ответы в памяти, но они не приходят. Невозможно сосредоточиться, когда крики мертвецов просачиваются сквозь пальцы, умоляя освободить их.

Они умолкают лишь тогда, когда солнце поднимается над горизонтом, но стоит луне снова взойти — возвращаются и они.

49 БЕА

Я пытаюсь вшить то, что помню из своего нареченного дана, в лоскут ткани, оторванный от старого платья, как вдруг вдали хрустит ветка, и я резко вскакиваю. Мой первый инстинкт — посмотреть в сторону Загробного мира, туда, где заблудшие души появятся с наступлением темноты, но до того, как солнце опустится за холм, пройдет еще несколько часов.

Призраки появятся еще нескоро, а это значит, что кто-то идет.

Я расправляю плечи, всматриваясь в кромку леса. Тео предупреждал меня о стражах в деревне. Он говорил, что сделает все возможное, чтобы они сюда не совались, но они уже приходили раньше, и я уверена, что придут снова.

Мелькает вспышка золота сквозь деревья — эфес меча с выгравированными на нем черепами.

Значит, это Защитник. У меня перехватывает дыхание.

Они шагают сквозь деревья, и я вскакиваю на ноги.

— Бреннен! — кричу я, бросаясь к нему. Я падаю ему на грудь сразу же после того, как он минует полую колоду, низко наклонив голову, чтобы моя кожа случайно не коснулась его, пока я обвиваю руками его талию. Рыдания вырываются из моего горла, пока я наслаждаюсь его крепким телом. Его ровным сердцебиением и теплом.

Бреннен каменеет. Он не обнимает меня в ответ, но мне все равно. Я больше не одна, и когда сегодня ночью души будут молить меня о спасении, мне не придется выносить это в одиночку.

— Почему ты плачешь? Тебя кто-то обидел? — спрашивает он хриплым голосом, и я качаю головой, уткнувшись ему в грудь и шмыгая носом.

— Нет. Ничего подобного, — говорю я напряженным голосом. С чего вообще начать?

Он обхватывает пальцами мои бицепсы, отталкивая меня назад, чтобы посмотреть в лицо. Его взгляд скользит с макушки, изучая каждый дюйм моего лица, а затем опускается ниже, до самых пальцев ног, словно он не верит, что я цела и невредима. Его взгляд обжигает мою кожу, и я краснею, румянец расползается по шее.