Прачка на краю реки (ЛП), стр. 50

— Бетти была хорошей девчонкой. Доброй. Почему именно она?

Я качаю головой.

— Если бы я знала.

— Скажи мне правду. Ты понимаешь, что здесь происходит? Знаешь больше, чем говоришь? — спрашивает он.

— Что происходит? — недоумеваю я. Он ведь видел мое предыдущее видение, когда я едва не задохнулась от горя, глядя на мать, целующую ребенка.

Он вскидывает руки.

— Откуда мне знать. Кто-то перекраивает нити. Чужие нити. Почему эти смерти другие? Это ты во всем виновата?

Я скрещиваю руки на груди.

— О чем ты вообще говоришь? Я ничего не делала ни с чьими нитями. Ни со своими, ни с чужими, — бросаю я, расправляя плечи. Я не стану сжиматься под его гневом. Не теперь. И не тогда, когда я ни в чем не виновата.

Он запускает пальцы в волосы и качает головой.

— Каждый раз, когда мне начинает казаться… — он резко осекается, кривит губы в усмешке и наклоняется, заглядывая мне прямо в глаза. — Если ты не вмешивалась в нити, почему твою нить невозможно оборвать?

Я замираю, и мое сердце пропускает удар. Воздух со свистом вырывается из легких, и я жадно заглатываю его ртом.

— Мою… что? — он играет со мной, подкидывая надежду на спасение от гнева Судеб.

— Твою нить не смогли перерезать.

— Как такое возможно? — спрашиваю я, чувствуя, как срывается голос. Я инстинктивно прижимаю руку к тому месту, где прячется мой дан бессмертия. Если Судьбы не даровали мне это в качестве наказания, то кто?

На его лице отражается искренний шок: широко раскрытые глаза и приоткрытый рот выдают его удивление не меньше моего.

— Ты действительно не знала, — произносит он почти беззвучно.

— Нет, — шепчу я едва слышно. — Ты хочешь сказать, что Ткачиха пыталась? Что она пыталась убить меня, но у нее не вышло?

Он изучает меня, вглядываясь в каждый дюйм моего лица, словно выискивая малейший намек на ложь.

— Да, — наконец произносит он, и его челюсть напрягается.

Мои легкие сжимаются, дыхание становится поверхностным. Мне начинает казаться, будто меня заживо погребают под толщей земли: приходит жуткое осознание, что меня прокляли здесь не потому, что Судьбы желали вечных мук для моего наказания, а просто потому, что они не смогли меня убить.

— Вот зачем я здесь, — продолжает он. — Узнать, почему тебя нельзя прикончить. Исправить это…

— И убить меня, — заканчиваю я за него.

Эти слова вызывают странный, болезненный толчок в крови. Я хочу мирного конца. Но смерть от острия его меча — это худшее, чего можно пожелать.

Я отмахиваюсь от этой мысли.

— Я ничего не знаю ни о каких нитях. Я же говорила: Ткачиха просто издевается надо мной своими видениями.

Его брови сходятся на переносице.

— Нет, не думаю, что дело в этом. Если бы она знала, что ты покидаешь эту долину, пусть даже в мыслях… — он поднимается на ноги, и его гнев превращается в прагматичное стремление разложить всю информацию по полочкам, убрать каждую деталь в нужную коробочку. — Как ты покидаешь долину? Как тебе удалось очутиться в доме Бетти и при этом остаться здесь? И как ты умудрилась принести оттуда фотографию?

Я смотрю на портрет в его руках. Лучше бы я вообще не трогала его — не теперь, когда из-за этого он снова начал во мне сомневаться. Хотя в одном он прав. Ткачихе бы не понравилось, что я ускользаю из этой цепи пусть даже на несколько минут. Что меня угостили хлебом. Проявили доброту.

Неужели моя цель — спасать этих людей до того, как они умрут? В этом ли смысл видений? Должно быть, да. Способ доказать, что мое сердце действительно изменилось.

— Я не знаю. Я не понимаю, как я могу находиться здесь и в то же время в другом месте, как они могут меня видеть или как я могу взаимодействовать с их миром. Но видения стали повторяться всё чаще. Вода мутнеет, реку начинает штормить, и меня уносит прочь. Раньше я никогда не могла взаимодействовать с теми, кого видела. По крайней мере, не так. Не дольше нескольких секунд. Обычно меня возвращало назад так быстро, что я просто не успевала ничем им помочь.

Бреннен трет лоб, глядя на портрет.

— Ты уверена, что она умрет?

Я киваю, и вина снова режет по живому. Если моя задача — спасать их, значит, я опять потерпела поражение.

— Если ее душа еще не внизу, то скоро окажется там. Стоит появиться одеждам, времени почти не остается.

Плечи Бреннена распрямляются, маска самообладания возвращается на его лицо.

— Я прослежу, чтобы это вернулось к ее сестре.

Он делает шаг к своей палатке, но останавливается. Его кадык дергается, выдавая брешь в напускном равнодушии.

— Как это случится?

— Я не знаю, — качаю головой я. — Я не вижу их смертей, но, кажется, это может быть пожар. Ничего другого, что могло бы ее убить, я там не заметила.

К моему удивлению, он не уходит в палатку, а возвращается и садится рядом, на этот раз чуть ближе. Его взгляд скользит по моей коже, и сердце начинает биться чаще. Он всматривается в мое лицо так пристально, будто считает мои веснушки.

— Расскажешь еще? О видениях? — спрашивает он, и меня снова поражает то, как он просит об информации, а не требует ее.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь собрать разбежавшиеся мысли в кучу.

— Видения… они другие. Обычно, когда я стираю одежды умирающих, в моей голове всплывает лицо, и я точно знаю, как этот человек погибнет. Но когда река гневается и меня уносит, я больше не здесь. Я оказываюсь в чьем-то доме или в таверне. На холме. Я никогда не вижу чью-то смерть. Я не вижу горя. Я вижу жизнь и счастье.

Он смотрит на огонь, взвешивая каждое слово.

— Бетти была счастлива перед смертью?

Я приподнимаю брови, удивленная тем, что его интересует не только логика видений и то, как они могут помочь ему в его миссии.

— Да. Очень.

Бреннен рассеянно кивает, но мысли его явно витают где-то далеко.

— Она как раз пекла пирог.

Бреннен тихо хмыкает.

— На нее похоже.

Он встречается со мной взглядом.

— Пусть Хранитель приветствует ее.

Я перевожу взгляд на Загробный мир, вглядываясь в иссиня-черную мглу. Туман клубится сильнее обычного, снова словно бы тревожась.

— Пусть Хранитель приветствует ее, — повторяю я за ним, опуская пальцы в воду и касаясь груди.

Меня пробирает дрожь, но благодаря дану тепла это уже не от холода.

32 БРЕННЕН

Температура продолжает падать, воздух становится холоднее с каждым часом. Я подбрасываю в костёр ещё дров, поднося руки так близко к пламени, что они вполне могут обжигаться. Я бы всё равно не почувствовал. Они онемели ещё несколько часов назад.

Беа наблюдает за мной весь день. Каждые несколько минут её взгляд цепляется за мою кожу, словно игла.

— Тебе стоит переставить палатку ближе, — наконец произносит она, склонив голову.

Я сжимаю зубы, но вовсе не потому, что подозреваю её в каком-то коварном плане убить меня и бежать. Просто в этой ситуации — как и во всех прочих — я должен всё контролировать. Но вместо этого я сижу здесь, лишённый дана тепла, и у меня нет ни малейшего способа это исправить.

— Ветер подует оттуда. — Она указывает вверх по течению. — Ты мог бы поставить её прямо здесь. — Она хлопает ладонью по мху под собой. — Положи спальный мешок у костра и оставь полог открытым. Палатка защитит от ветра, а спереди будет греть огонь. Это твой лучший шанс не замёрзнуть. — Она протягивает руки к языкам пламени, хотя ей это уже почти не нужно — точная моя копия.

— Дан не даст тебе замёрзнуть окончательно, но если станет ещё холоднее, ты всё равно почувствуешь стужу, — говорю я. Она поднимает глаза, её лицо озаряет мягкая улыбка, и у меня в груди неприятно сжимается.

— Мне ещё никогда не было так тепло за последние сто лет, — отвечает она, её щеки порозовели, а глаза сияют.

Уголки моих губ начинают приподниматься — её радость от того, что она больше не мёрзнет, заразительна, но я тут же возвращаю лицу бесстрастное выражение. Она поднимается на ноги.