Прачка на краю реки (ЛП), стр. 5

Наконец-то я получу свою месть.

Я представляю в мыслях лицо Марсайли — мягкие губы, карие глаза и светлые волосы, изящный нос, — пока боль наконец не утихает. Лишь тогда я оттягиваю руку, чтобы осмотреть рану. Порез все еще кровоточит, но кожа вокруг него стала темнее ночи, и бледные черные линии змеятся по моей ладони, словно яд в венах.

— Спасибо, — шепчу я богине, поднимаясь, чтобы уйти. Мне не хочется задерживаться теперь, когда мой обет завершен. Пусть здесь покоится тело Марсайли — клочок земли, который она больше никогда не покинет, — но это не то место, где живет ее дух.

И не то место, где будет свершена моя месть.

— Твоя смерть будет отплачена, моя любовь, — обещаю я ветру, гадая, как долго придется ждать, пока Верховная Богиня, старшая сестра и Богиня жизни и смерти укажет мне путь к мести, пока я шагаю через холодные железные ворота. Горячая кровь капает с кончиков моих пальцев, но я не вытираю ее. Пусть она отметит каждый из шестисот девяносто семи шагов обратно к живым.

Пусть земля хранит мое обещание, пока я не вернусь.

— Бреннен, — голос прорезает ночь, когда я дохожу до последних ступеней, к Венгачу. К моей семье.

Адреналин вливается в вены, голова резко поднимается, а рука инстинктивно тянется к длинному клинку на бедре. Я щурюсь во тьму, и мой дар зрения согревается.

— Это всего лишь я.

Я замираю.

— Гаррик? Что ты здесь делаешь?

Я должен был почувствовать облегчение, узнав своего старейшего друга, но вместо этого кожа покрывается мурашками от тревоги. Мне не нравится, что я не услышал его приближения. Что позволил себе настолько отвлечься, что оказался застигнут врасплох.

Я поднимаю подбородок, заставляя руку опуститься, и гадаю, почему он вернулся домой.

Гаррик одет под стать мне в форму защитника — черно-красный тартан с широким мечом за спиной. Из всех стражей, с которыми я служил, мы с ним ближе всего. Он из моей деревни, друг, у которого всегда наготове добродушная улыбка и шутка в кармане, именно поэтому моя грудь сжимается, когда я замечаю мрачную линию его губ и напряженные плечи.

— Что случилось? — спрашиваю я, и паника просачивается в кровь. Неужели что-то случилось с моей семьей? С Саорси? Я не вынесу этой мысли.

Он встречается со мной взглядом, а затем выдает весть без долгих вступлений, такую же чистую, как удар клинка Верховной Богини, старшей сестры и Богини жизни и смерти по моей ладони.

— Иссекающая призвала тебя.

3 БЕА

Лолли устроилась на вершине хребта, всего в пятнадцати или около того драконьих шагах от меня. Ее когти впиваются в камень, отправляя валуны катиться вниз по лощине, а мои легкие сжимаются от трепета. Смеси замешательства и восторга. За весь век, что я прикована к этому проклятому Судьбами месту, она не приземлялась ни разу, и я понятия не имею, что это значит. Почему именно сейчас, только после смерти женщины в зеленом? Может ли это быть простым совпадением?

Вряд ли.

Она низко опускает голову, и я задерживаю дыхание, когда она издает глубокий, скорбный вопль, разносящийся эхом по долине. Стараясь не спугнуть ее, я слезаю со своего насеста, следя за тем, чтобы движения оставались плавными и выверенными, но даже оказавшись ближе, чем когда-либо прежде, она словно не замечает меня.

Она водит головой из стороны в сторону, выискивая что-то. Неужели она ищет меня?

— Лолли? — зову я, но ее взгляд скользит прямо мимо меня, лишь подтверждая то, о чем я давно догадывалась. Из-за какой-то магии она просто не видит меня. Быть может, ее предназначение действительно сводится лишь к тому, чтобы остановить меня в случае побега?

Вытянув шею, она снова ревет, и земля под моими ногами дрожит. Я делаю шаг назад, затаив дыхание, но вместо того, чтобы вновь взмыть в небо, она ложится, и из ее ноздрей поднимается пар, когда она укладывает голову на густую охапку вереска.

Я стою неподвижно, зачарованно наблюдая за ее дыханием, за тем, как чешуя переливается в угасающем свете, и, несмотря на то что мне положено испытывать страх, я не чувствую его. Мне хочется подойти к ней. Коснуться ее мерцающих крыльев и проверить, теплая она на ощупь или прохладная.

Из ее ноздрей снова клубится дым от глубокого выдоха, а затем она засыпает. Я устраиваюсь на речном дне, завороженно следя за ней. Усталость наваливается на тело — глубинная, костная усталость, заставляющая свернуться калачиком и отгородиться от всего мира, но оторвать взгляд от величественного создания я не в силах. Что, если я засну, а когда проснусь, ее уже не будет? Что, если это мой единственный шанс оказаться так близко к ней?

— Отдыхай тогда, Лолли. Я тоже устала, — говорю я, но не ложусь, а усаживаюсь на речном берегу, обхватив колени руками.

Глубокое урчание доносится из груди дракона, словно она отчитывает меня.

— Ты права. Уверена, у тебя уже есть имя, — произношу я, чувствуя себя глупо оттого, что мне так отчаянно нужен друг, раз я притворяюсь, будто действительно знаю этого прекрасного зверя.

Я смотрю на нее в угасающем свете добрых несколько часов, не в силах успокоить сердце. Морось над темной водой становится гуще, по мере того как солнце опускается за горизонт. Где-то вдалеке ухает сова, а река замирает — такая чистая и неподвижная, что в лунном свете можно пересчитать каждую веснушку на переносице. Можно разглядеть мои дикие рыжие волосы и серо-голубые глаза так отчетливо, будто я смотрю в зеркало.

Все идет так, как и должно быть.

И все же, даже несмотря на отвлечение в виде дракона, женщина в зеленом платье крутится у меня в голове. Я пытаюсь прогнать образ ее длинных, изящных пальцев, тянущихся к ярким полевым цветам. Ее широкую улыбку, когда она подставляла лицо солнцу.

Желчь подступает к горлу.

Почему я не увидела ее гибели? Была ли это ошибка, и Иссекающая не оборвала ее нить? Или она пытает меня, показывая проблески радости и счастья?

Я подбираю палку и провожу ею по грязи. На это должна быть причина. Даже Лолли, казалось, почувствовала это. Каждый раз, когда душа отправлялась в Потусторонний мир, меня заставляли видеть именно это. Смерть.

Так что же я видела? Последние мгновения женщины? Счастливые, оборванные слишком рано? Меня тревожит неведение относительно того, что прервало ее жизнь.

Она была на холме среди полевых цветов. Может, это укус пчелы? Именно так забрало отца моей любимой подруги Эммы, когда мы были детьми.

Может, падение?

Вероятно, я так никогда и не узнаю.

Возможно, никакой причины вовсе нет. Вполне вероятно, что Иссекающая просто издевается надо мной. Меняет условия проклятия, заставляя меня сомневаться в собственном рассудке.

И все же меня не покидает ощущение неправильности происходящего.

Отчаянно пытаясь отвлечься от кружащихся в голове мыслей, я сильнее веду палкой по земле — одна длинная вертикальная черта, затем изогнутая поперек. От правого края этой отметки линия идет вниз под углом, закручиваясь внизу петлей.

Мои руки замирают. Я не могу вспомнить остальную часть дара. Полузаконченный символ смотрит на меня, но он ничуть не помогает избавиться от тревоги. Лицо женщины снова всплывает в памяти, и я закрываю глаза, пытаясь заменить ее улыбку остальной частью рисунка — даром, что был дарован мне в день наречения именем, в день, когда меня посвятили Иссекающей, той самой Судьбе, что приговорила меня к этому месту.

Я стараюсь мысленно воссоздать завершенную форму дара — черные линии, что некогда покрывали мою кожу, наделяя меня магией, которую я уже не могу вспомнить, — но теперь она утрачена для меня, словно крик ворона на ветру.

Покачав головой, я стираю изображение босой ногой, грязь чавкает между пальцами, и начинаю заново.

Я смещаюсь, и моя цепь цепляется за дыру у подола платья. Тяжело вздохнув, я достаю иглу и катушку из тайника под каменной подушкой, отматывая последние дюймы нитки. Я не особенно переживаю о том, где достать еще. Мертвецы редко отправляются на покой с теми вещами, о которых я действительно мечтаю, но в их карманах часто находятся иглы и шпульки.