Прачка на краю реки (ЛП), стр. 48

Он скрещивает руки на груди и наконец смотришь на меня.

— Ты и правда отдала бы мне то тепло, которого не чувствовала целое столетие?

Мои губы трогает легкая улыбка.

— Ну, я развела для тебя костер. Надеюсь, если бы я вернула тебе дан, ты ответил бы тем же.

Языки пламени взмывают вверх и весело потрескивают, словно соглашаясь со мной.

Облака закрывают солнце, и температура падает еще сильнее. Бреннен вздрагивает от холода, разворачивает одеяло и кутается в него.

— Ради Судеб, ты упрям как баран. Можешь подойти ближе. Я не собираюсь тебя убивать. И даны твои забирать не буду. Я посижу по свою сторону костра, как хорошая послушная девочка… то есть, ладно, посижу тихо и буду держать руки при себе. Обещаю.

Бреннен долго изучает меня, неподвижный как статуя, сдвинув брови к переносице.

Ветер зовет, и я с вздохом поднимаюсь на ноги, чтобы приняться за стирку одежды человека, которому суждено погибнуть в драке. Я опускаю руки в ледяную воду, но не чувствую ее холода. Ощущения непередаваемы. Дар богини — меня почти непреодолимо тянет нырнуть в самую глубь реки, проверить, насколько далеко простирается сила этого дана. Но я все еще не ела, и сил почти не осталось.

Завтра, — говорю я себе. Завтра я искупаюсь. Неспешно, не дрожа от холода. Поймаю рыбу и запеку ее на костре. От одной этой мысли сердце радостно екает. Река успокаивается, и я шепчу молитву Троице Пути, отпуская одежды плыть по течению.

Когда я поворачиваюсь обратно, Бреннен сидит у костра, а его суровые черты лица освещены танцующими языками пламени. Он пристально следит за мной, пока я возвращаюсь на свое место. Я демонстративно поднимаю руки вверх, утрированно показывая, что держусь на безопасном расстоянии, и уголки его губ подрагивают в подобии улыбки.

Всего на секунду, но она была.

Мое сердце делает кульбит.

Быть может, мой дан — не единственное, что во мне оттаивает.

31 БЕА

Я только успеваю выпустить из пальцев крепкую коричневую рубашку, как река приходит в ярость, и я инстинктивно готовлюсь к тому, что должно произойти. В мгновение ока мир вокруг меня сдвигается с места, в голове мутится, а зрение заволакивает туманом, когда земля уходит из-под ног. Когда пелена рассеивается, я оказываюсь уже не у реки. Я стою под окном небольшого каменного коттеджа и смотрю, как женщина извлекает из очага нечто, похожее на пирог. Я делаю непроизвольный шаг вперед, чувствуя, как во рту собирается слюна. Живот издает жалобное урчание и сводится судорогой. На этот раз мне практически все равно, что я нахожусь внутри видения.

Соблазн еды слишком велик. Одного лишь аромата оказывается достаточно, чтобы заполнить пустоту внутри. Я подаюсь вперед, заглядывая в окно.

Женщина внутри удивительно хороша собой — с медовой кожей и теплыми карими глазами. Она распахивает створку, ставя пирог остывать, и в воздух взлетает ее песенка:

Хлеб в печи, а на окне — пирог,

Огонь в очаге убережет порог.

Верь, что всё вокруг застыло в тишине,

Только выше взлетишь — больней падать на дне.

Это та же самая мелодия, что я слышала во всех предыдущих видениях, и я делаю шаг ближе, пытаясь разобрать слова. Должна же быть какая-то причина у этой песни. Что-то, что связывает все видения воедино, но звучит она как простая застольная баллада. Песенка, которую я когда-то пела в другой жизни, собравшись с друзьями за кружкой доброго эля. Раздражение ворочается под ребрами, и я растираю грудь, пытаясь унять его.

Мое движение привлекает внимание женщины. Ее глаза встречаются с моими, и я замираю.

Я жду, что меня сейчас же утащит обратно к реке — как это всегда и происходит, едва тот, за кем я наблюдаю, замечает меня. Но этого не случается.

Дыхание застревает в горле. Неужели на этот раз все иначе? Мой взгляд мечется к деревьям, и на мгновение у меня мелькает мысль о бегстве. Может, на этот раз меня не вернут? Я делаю один нерешительный шаг.

— Ой, привет тебе, — говорит женщина, и я останавливаюсь, снова глядя на нее. В ее глазах плещется искреннее участие, а я невольно опускаю взгляд на свое платье — подол все еще сырой, а тонкая шерсть покрыта грязью. Она склоняет голову набок, с минуту разглядывая меня, и к моей шее приливает жгучая волна смущения.

— Ты голодна? — спрашивает она.

Одно лишь упоминание еды заставляет мой живот снова заурчать; я прижимаю к нему руку, чувствуя, как стыд и неловкость нарастают с новой силой.

— Я не могу…

— Ох, брось, — отмахивается она. — Заходи давай. Перекусишь со мной. Я тут немного увлеклась выпечкой, у меня столько всего, что я и половины съесть не смогу, как ни стараюсь. — Она исчезает из поля зрения, и секунду спустя входная дверь распахивается настежь. — Иди же, иди. Нечего холод в дом пускать.

Мои ноги движутся сами собой — ее доброжелательный голос звучит слишком хорошо, чтобы сопротивляться. Пряча за спиной испачканные руки, я переступаю порог. В ее доме тепло. И не только от печи — само убранство дышит любовью и заботой. На каминной полке лежит лента для хэндфастинга, а на столе стоят расписанные вручную вазы и подсвечники.

Я тревожно озираюсь по сторонам, выискивая хоть что-нибудь опасное. Хоть намек на то, что может причинить ей вред. Меньше всего на свете мне хочется стирать одежду этой женщины.

— Здесь кто-нибудь есть? — осторожно интересуюсь я.

— Ой, нет, — отмахивается она, направляясь к столу. — Только я.

Мое сердце падает куда-то в желудок, и я на секунду зажмуриваюсь, спасаясь от боли осознания: именно ее смерть мне предстоит омывать, когда это видение неизбежно подойдет к концу. Я сцепляю руки за спиной. Стоит ли мне сказать ей? Предупредить?

Нет, — быстро решаю я. Это была бы настоящая пытка — знать, что тебе суждено умереть. Но, может быть, если я пойму, что именно ее убьет, я смотрю суметь это предотвратить?

— Голодна? — спрашивает она, пододвигая ко мне большой кусок теплого хлеба с крупной солью и свежевзбитым маслом.

Я инстинктивно тянусь вперед: голод берет верх над здравым смыслом и над только что зародившимся планом. Ее глаза падают на мои руки.

Я замираю.

— Ты ранена? — спрашивает она, хмуря брови. Она делает шаг ближе, внимательно разглядывая мои пальцы.

Сердце колотится в груди.

— Нет. Я… — в голове вихрем проносятся мысли в поисках хоть какого-то объяснения. — Я красила нитки пару дней назад. Ярко-красной краской из ягод рябины. Похоже, она въелась в кожу.

Она понимающе улыбается, и уголки ее глаз покрываются лучиками морщинок.

— С каждым случается. Хотя… — она снова хмурится, наклоняясь ближе, — никогда не видела, чтобы краска оставляла такие следы.

Я неловко смеюсь и откусывающий кусок. Стоит мягкому, свежему хлебу коснуться языка, как я едва слышно стону от удовольствия.

Я стараюсь есть не спеша, вести себя вежливо, но дикий голод берет свое. Я отрываю зубами огромный кусок, а затем еще один.

— У тебя неприятности? — спрашивает она, прищурившись, и протягивает мне второй кусок.

Из-за набитого рта я не могу ответить и просто качаю головой.

— Значит, просто голодна? Что ж, с этим я могу помочь. И не только с этим, если хочешь, — говорит она. — Знаю, сейчас тяжелые времена для всех, особенно с приближением Эпохи. Может, Судьбы привели тебя сюда не просто так.

Она и понятия не имеет.

Я проглатываю еду.

— Я… эм… я просто прохожу мимо. Я здесь ненадолго, — бросаю я, бросая взгляд по ее уютной кухне. Ничего необычного, кроме… На столе лежит большой нож, и его острие опасно свисает с края. — Эм… спасибо за твою доброту, но можно я переложу этот нож в мойку? Я ужасно неловкая. Не хотелось бы на него упасть.

Она склоняет голову набок, оценивающе разглядывая меня, и я жду, что она велит мне убираться. Поймет, что на моих руках вовсе не краска, и что меня странно сильно тревожит этот злосчастный нож.