Прачка на краю реки (ЛП), стр. 30

— Ты кажешься хорошим человеком, Бреннен. Кажется, ты хочешь поступать правильно. И ты не получаешь удовольствия от отнятия жизней. Есть лишь одна вещь, способная превратить хороших людей в убийц.

— И что же это? — спрашиваю я, допивая эль двумя большими глотками.

Он наклоняет голову и наконец ставит стакан на стойку.

— Любовь.

Я кручу пустой стакан по столу.

— Я прав, верно? — спрашивает он.

Сердце сжимается, стоит мне представить озорную улыбку Марсайли. Услышать ее звонкий смех. Вспышка ярости обжигает изнутри, и я с трудом сглатываю ком в горле. Это неожиданное напоминание о женщине, которую я любил, подобно броску в огонь. Я поднимаюсь из-за стойки, не отвечая. Эта рана принадлежит только мне, и никому больше. Я не хочу делиться ею.

И я отказываюсь бередить ее вновь. Особенно сейчас, когда боюсь, что кровь из нее хлынет до последней капли.

— Спасибо, что помог им, — бросаю я, высыпая на стол куда больше монет, чем стоил эль. — Я дам знать, как найду для них другое жилье.

— Прости. Я не хотел лезть не в свое дело, — говорит Тео, но я останавливаем его движением руки.

— Дай знать, если объявится муж, — бросаю я, чувствуя, как ладонь начинает гореть, и направляюсь к Сейбл, чтобы вернуться к женщине, которая отняла у меня всё.

18 БЕА

Солнечный свет пробивается сквозь толстые деревянные доски пола, разбухшие от времени и слегка покривившиеся. Я нахожусь в пустой комнате, от которой веет какой-то древностью, неуловимой, но ощутимой. В косых лучах из окна танцуют пылинки, а вокруг очага длинными линиями высечены древние символы. Воздух тяжелый, в нем смешался слабый запах сырости, прилипший к стенам.

Облако закрывает солнце, комната темнеет, и видение меняется. Помещение больше не пустует, но я не могу разобрать, что именно в нем появилось. Всё словно расколото на куски. Смутные цвета и очертания, а части картинки и вовсе отсутствуют.

И тут я слышу это. Ритмичный стук. Носок ботинка постукивает по полу.

А поверх этого — тихое мычание.

Фигура шевелится, и я вижу занавесь золотистых волос, длинных и прямых. Они падают вперед, скрывая лицо женщины.

Я пытаюсь заговорить, но голос не слушается, застревая в горле.

Мычание стихает, стук неожиданно прекращается.

Женщина поворачивается, и видение трескается, разлетаясь на осколки, подобные битому стеклу, и кусочки наотрез отказываются вставать на место. Я пытаюсь собрать их воедино, соединить заново, потому что это важно. Я чувствую это. Но трещины ползут дальше, расходясь всё шире.

Раздается глухой стук и затем — кровь.

Комната погружается в абсолютную тишину, а багровая лужа растет, расползаясь по покосившимся половицам. Крови слишком много, и я точно знаю: тот, из кого она вытекает, уже мертв.

Это женщина.

Я пытаюсь добраться до нее, но тело не подчиняется. Я заперта внутри себя, не в силах сделать ничего, кроме как созерцать этот кровавый ужас перед глазами. Из горла рвется крик, но он беззвучен.

Пока не становится иначе.

Потому что я больше не кричу во сне. Я снова у реки, и этот крик — настоящий.

Я вскакиваю на ноги, пытаясь бежать — перед глазами всё еще стоит образ крови, ее так много. Мои ребра пронзает острая боль, щиколотку сводит судорогой от неловкого движения, и я валюсь обратно на землю, а усталый разум медленно возвращается в реальность.

Камни у реки холодят щеку, в ноздри ударяет густой запах торфа. Шум стремительной воды и шелест вереска на ветру возвращают почву под ноги.

— Кошмар. Это был всего лишь кошмар, — шепчу я, все еще задыхаясь от страха.

Но так ли это?

Я поворачиваюсь к реке, с замиранием сердца ожидая появления одежды женщины, которую видела убитой, но ничего не плывет. Волна облегчения окатывает тело.

Этого еще не произошло.

Мысль приходит сама собой, но звучит пугающе правильно. По рукам бегут мурашки. Конечно же, этого вообще не случится. Это был просто сон, вызванный присутствием стража. Разве нет?

— Видишь в снах тех, кого зарезала? — Я каменею от звука его голоса — низкого, хриплого голоса Бреннена.

Волоски на руках встают дыбом. Должно быть, он вернулся из деревни среди ночи, но мои тело и разум были слишком измотаны, чтобы заметить это. Я поворачиваюсь набок, испуская стон — боль в ребрах вспыхивает с новой силой.

Бреннен сидит в нескольких ярдах от меня. Его костер полыхает вовсю — желто-оранжевые языки пламени высотой в фут танцуют чуть в стороне, дразня меня теплом, отчего меня пробирает новая дрожь. Что бы я отдала за то, чтобы ощутить это тепло, пусть даже на мгновение!

Он прислонился спиной к своему мешку с провизией, колени согнуты, руки положены поверх них, пальцы переплетены. Он смотрит на меня с таким напряжением, что мне хочется отползти назад.

Я почти делаю это, но даже малейшее движение вышибает слезы из глаз. Мое тело все еще ломит от побоев, и теперь, когда я долго лежала неподвижно, боль стала только хуже. Мы молча смотрим друг на друга несколько мгновений, пока я больше не выдерживаю.

— Ты отдал мальчику ботинок? — спрашиваю я, голос звучит нерешительно.

Его челюсть напрягается, но он кивает.

За этим кроется что-то еще, я чувствую это. Его глаза уставшие, в отсветах костра отчетливо видны темные круги, плечи напряжены. В руках он держит небольшой нож и брусок дерева, время от времени делая резкий, злой срез, и стружка падает ему под ноги.

Тишина тяжелым грузом ложится на мои плечи, и я невольно ежусь под этим неуютным дамокловым мечом.

— Что ты выреза… — начинает было я.

— Почему деревенские верят, что человек умрет, если увидит твое лицо? — перебивает он.

Я опускаю голову обратно на камни, изучая его. Он зол, но эта злость не направлена непосредственно на меня. Прежняя удушающая ярость, что следовала за ним по пятам, сейчас не столь ощутима, хотя я все еще вижу ее в складках его лица и зажатости плеч. Все еще чувствую, как она фонит от него волнами, покалывая кожу.

Я вздыхаю. Никакой тебе приятной беседы.

— Люди боятся того, чего не понимают. За прошедшее столетие предание о моем проклятии сильно исказилось. Я знаю причину каждой смерти в этом королевстве. Почти каждой, — добавляю я последнее слово едва слышно. — И еще ни разу причиной не был чей-то взгляд на меня.

Он пережевывает мой ответ пару секунд, переводя взгляд с моего избитого лица на реку.

— Я заслуживаю находиться здесь, — тихо говорю я, — но это не значит, что я представляю хоть для кого-то опасность. Я не хочу причинять людям боль. Никогда не хотела. Если во мне и осталось что-то истинное, поверь хотя бы в это.

Его руки замирают, он откладывает резьбу в сторону, поднимается и уверенно направляется ко мне. Он опускается на корточки, заглядывая мне в глаза. Когда он снова заговорит, его голос звучит мрачно, а взгляд становится пронзительным и ищущим.

— Значит, ты можешь ответить на мои вопросы, — произносит он, и липкий страх сжимает мне сердце. Я знаю, к чему он клонит.

— Не спрашивай меня, почему я это сделала. Я не скажу. — Я изо всех сил стараюсь сохранить бесстрастное выражение лица.

Он качает головой и выпрямляется.

— Ты трусиха, — бросает он.

Я закрываю глаза, и грудь заливает облегчение от того, что он не стал допытываться дальше, но тут же на смену ему приходит жгучий стыд. Он прав. Я трусиха. Монстр. Но в то же время я просто женщина, которая изо всех сил пытается искупить содеянное. Этого должно быть достаточно, потому что большего я сделать не в силах.

Я подбираю несколько камней и принимаюсь выкладывать их друг на друга.

— Во мне много всего намешано, — произношу я, повторяя слова музы любви и безумия. Ветер усиливается, и следом за ним грудную клетку пронзает острая боль. Мне хочется плакать, пока я волоку себя к самой кромке воды. Всё болит, и я невероятно устала — но реке нет до этого дела. Смерть не спит, и уж точно не собирается делать скидку на то, что я жажду покоя.