Прачка на краю реки (ЛП), стр. 3

Мои пальцы протестуют, сводя судорогой, когда я сильнее сжимаю ткань, а дыхание становится поверхностным, пока я изо всех сил пытаюсь притянуть платье к берегу. Возможно ли, что Иссекающая не оборвала эту нить? Это шло вразрез с узором. Быть может, если не очистить ее одежды для смерти, женщина продолжит жить. Ее душа не будет призвана в Потусторонний мир. Хранитель никогда не узнает, что нужно ждать ее. Проводник не укажет ей путь, а Судье не придется ее судить.

Может быть, она проживет остаток своей жизни так, как было изначально отмерено, и много лет спустя, после долгой и счастливой жизни, ветер призовет меня выстирать ее одежду, когда действительно настанет ее час.

Выпрямившись, я выравниваю дыхание, и моя решимость превращается из саржи² в железо.

Я не отправлю душу этой девочки на дно.

Используя все свои силы, я сминаю ткань в комок и тяну, но река сопротивляется, отказываясь позволить мне забрать то, что принадлежит ей.

— Пожалуйста, отдай его, — умоляю я. Мои мышцы горят, пока я стискиваю зубы и с силой тяну его вверх. Платье приподнимается над потоком, и на одно мгновение мне кажется, что я победила. Что, возможно, я сильнее, чем меня заставляли верить.

Но мощь реки превосходит мою.

Всегда превосходит.

Вспышка магии выгибает мне спину и заставляет руки погрузить одежду глубже в воду. Я не более чем марионетка на ниточках, когда против моей воли из горла рвется песня, а пальцы принимаются оттирать пятна. Пение звучит хрипло и болезненно, но я не могу сопротивляться. Я боюсь с этим на исходе оставшихся сил, мышцы горят, кровь окрашивает язык, когда я закусываю губу, но я не могу остановить себя и очистить это платье точно так же, как не могу заставить реку перестать течь в туманную тьму.

— Будь ты проклята! Это несправедливо, что у меня нет собственной воли. Что я беспомощна.

Воздух содрогается. Высоко вверху мой дракон издает скорбный вопль, и вода вздымается, бурная и требовательная. С яростным рывком река вырывает платье из моих дрожащих пальцев, словно голодный волк, бросающийся на добычу. Горе волной проносится во мне, и я упираюсь в речное дно, тяжело вздымая грудь и глядя, как оно кружится в течении, пока его не поглощает тьма.

— Tha mi duilich³, — шепчу я, мне жаль, но мой голос тонет в шуме стремительной реки. Я вздрагиваю, когда над головой раздается рев. Мурашки бегут по рукам, когда я смотрю наверх. Что-то изменилось. Мой дракон летит ниже обычного, достаточно близко, чтобы я могла разглядеть шрам, которого никогда раньше не замечала — узкий и блеклый на нижней стороне ее брюха.

Она делает еще один круг, еще ниже, и на этот раз издает отчаянный стон.

Я вскакиваю на ноги, не обращая внимания на пульсацию в лодыжке.

Воздух под ее крыльями давит на лощину. Вода покрывается рябью, а деревья вокруг реки гнутся под этой тяжестью. Мои длинные рыжие волосы хлещут по лицу, и сердце колотится о ребра. Во мне поднимается ужас. Или благоговейный трепет?

Что бы это ни было, это величественно.

Мой дракон ревет, кружит и описывает дуги, пикирует и кружится, ее движения судорожны, почти так, будто она что-то ищет.

Неужели она ищет меня?

Эта мысль приводит меня в трепет.

С очередным ревом она посылает в небо струю огня, озаряя сумерки ярким взрывом оранжевого и золотого.

Мне следовало бы испугаться. Ее мощь настолько огромна, что опаляет мои щеки жаром, по которому я так долго скучала, но у меня нет желания сжиматься от страха. Вместо этого я взбираюсь на небольшой валун, чтобы оказаться ближе. Это самое невероятное зрелище, что я видела за целый век, и я хочу насладиться каждой секундой. Насладиться каждым мгновением этой красоты.

Но под этой красотой я чувствую нечто зловещее и опасное. Что-то меняется. Почему она ведет себя так только сейчас? Годами она была лишь спокойной, ровной и настойчивой фигурой, лениво исследующей туманное серое небо.

— Ты ведь тоже это почувствовала, Лолли? — кричу я ей вслед, а волосы все еще треплются на ветру от потоков воздуха под ее крыльями. — Эта смерть… Она была неправильной.

Голова моего дракона резко поворачивается в мою сторону, и на секунду мне кажется, что она мне ответит. Что, возможно, после стольких лет односторонних разговоров она наконец признает мое существование. Но ее взгляд скользит мимо меня, ничего не замечая, пока не останавливается на Потустороннем мире.

Я прослеживаю за ее взглядом, гадая, не находится ли душа девочки уже внизу.

Жуткое, томительное молчание опускается на лощину, и я замираю. Там, где мгновение назад Лолли кричала и била крыльями, теперь царит абсолютное и полное спокойствие.

Волоски на затылке встают дыбом, когда я отрываю взгляд от Потустороннего мира и снова смотрю наверх.

Впервые за столетие мое желание исполняется.

Мой дракон приземлился.

2 БРЕННЕН

Чтобы добраться до мертвых, требуется шестьсот девяносто семь шагов.

Каждый Самайн я считаю их.

Каждый раз, поднимаясь наверх — проклиная старейшин деревни за то, что выбрали для захоронения ушедших вершину холма в небесах, — я задаюсь вопросом: ради всех мест на свете, почему именно здесь? Первые несколько подъемов я думал, что мы обязаны хоронить наших мертвецов на этих холмах, чтобы приблизить их души к Солас, но этого не может быть. Единственные богини, которым есть до них дело, находятся внизу.

Мои мышцы горят от напряжения, пока я продолжаю путь наверх, и единственное, что ведет меня вперед — это жажда мести, поселившаяся внутри моей грудной клетки. Этот переход тяжелее любых тренировок, и каждый раз, преодолевая его, я думаю о тех, у кого нет молодости или выносливости для такого путешествия.

Думаю, в этом и заключается истинная причина, почему кладбище находится здесь. Здесь нужно заслужить свою скорбь, а затем однажды, по мере того как время идет и тело устает, ты вынужден отпустить ее.

Только вот даже когда мое тело откажет мне, я этого не сделаю.

Ни в этой жизни, ни в следующей.

Горе — это все, что у меня осталось, и я не сдамся.

Туман становится все гуще по мере того, как я поднимаюсь выше, но мой дар зрения согревает мое плечо, пробиваясь сквозь плотную мглу и темноту, когда я достигаю мрачной макушки холма. Морось студит мои кости, а ветер бросает волосы мне в глаза, но я не убираю их, протягивая руку, чтобы коснуться калитки.

Под моими пальцами она холодна, но это ничуть не остужает обжигающе-белую ярость, что клокочет в моей крови каждый раз, когда я устремляю взор на камни внутри нее.

— Мир покоящимся здесь, — шепчу я.

Мой голос резок, сердце колотится, когда я с мертвенной хваткой сжимаю пальцы на железе.

Металлические петли визжат, словно вопль банши, когда я толкаю ее, и этот звук эхом разносится по клочку земли, вмещающему почти семьдесят могил; некоторые настолько старые, что рассыпаются в прах, а другие столь новые, что сидят даже при самом скудном лунном свете. Запах торфа поднимается из-под моих ботинок, когда я направляюсь в дальнюю часть кладбища, шагая по неровным участкам земли и поросшим лишайником камням.

Холод щиплет нос, и белые клубки воздуха вырываются из моих легких, когда я поворачиваю к могиле женщины, ради которой совершаю этот путь.

Марсайли Леннокс.

У меня перед глазами все плывет, когда я читаю имя своей обрученной — моей невесты, — а воспоминание о том, как она хватала ртом воздух, пока из ее горла клокотала кровь, заглушает стук моего сердца.

Я никогда не забуду этот звук.

Я опускаюсь на колени и рукавом вытираю грязь, прилипшую к краям надгробия, пока оно не становится чистым. Теснота в груди нарастает, когда я открываю свой спорран и выкладываю то, что в нем находится.

Ритуал уже знаком, но я не нахожу в нем утешения. Не тогда, когда прошло пять Самайнов, а богиня смерти отказалась услышать мою мольбу.