Диверсант. Тетралогия (СИ), стр. 198

Рот устроился через дорогу. Руки и ноги связаны, лицо спокойное. Пальцы здоровой руки шевелились на колене – раз, два, три. Опять считал. Другого занятия ему не оставили.

– Краузе, – позвал я по‑немецки. – До армии что делал?

Он не сразу понял, что вопрос задан ему.

– Преподавал.

– Что именно?

– Историю. Иногда латынь. Старшие классы.

– Где?

– Во Франкфурте. Гимназия кайзера Фридриха.

Учитель, значит. А теперь весь его класс лежал в канаве – семь человек в одинаковых шинелях.

– И каким образом учитель оказался обер‑лейтенантом?

Краузе потёр грязным пальцем край повязки.

– В тридцать девятом получил повестку. Сначала служил рядовым. Потом увидели документы об образовании и отправили в офицерскую школу. Я просился в архив или канцелярию. Не пустили: для тыловых частей не хватало офицеров.

Он говорил быстро и охотно. Слишком охотно для человека, у которого в двадцати шагах в канаву складывают его собственный взвод.

Вот это мне и было нужно.

– Ещё раз, – сказал я. – С самого начала. Кто в машине, откуда едешь, где остальные.

Он моргнул:

– Я уже…

– Ещё раз.

Краузе перенёс вес на здоровую ногу, поморщился и заговорил:

– Комендантский взвод, обер‑лейтенант Краузе. Выезд по журналу в пять тридцать, проверка южного сектора после тревоги. Пост номер семь разрушен. Четверо моих людей оставлены у моста помогать резерву и охранять место. Со мной водитель, стрелок в кузове и раненый обер‑ефрейтор.

Он назвал всё правильно, но голос к концу пополз вверх, а последние два слова он проговорил быстрее остальных.

– Последние слова проглотил, – сказал я. – И голос задрал. Брандт ниже тебя по званию. Не проси его пропустить машину – раздражайся, что он вообще посмел задержать офицера с докладом.

Краузе покосился на семерых, укрытых лапником.

– Мне придётся обмануть своих.

– Придётся. Начинай сначала.

Второй раз вышло хуже. На третьем он перестал смотреть на канаву и отчеканил легенду ровно, только возле «пост разрушен» запнулся. Я заставил повторить ещё раз. Теперь годилось.

– Запомни этот голос, – сказал я. – У заставы нужен именно он.

– Старательный ученик, – негромко вставил Рот.

– Твоя очередь. До войны кем работал?

Рот повёл здоровым плечом, устраиваясь у сырой стенки канавы.

– В юридической конторе. Лейпциг.

– Чем занимался?

– Гражданскими делами. Наследство, земля, договоры. Хотел сдать экзамены и получить место судьи.

– Не сложилось. Пришлось людей по лесам ловить.

– Бумаги остались бумагами, – ответил он. – Раньше я сверял завещание с реестром. Теперь сверяю донесения, приказы и фамилии. В обоих случаях ошибка обнаруживается в мелочи.

– Только теперь из‑за твоей ошибки человека повесят. И без ошибки тоже.

– А по твоим расчётам их расстреливают. – Рот кивнул на канаву. – Пост, лесничество, семеро здесь. За двое суток. Ты просто не ставишь подпись внизу страницы.

Вот куда он вёл. Не оправдывался – мазал меня своей грязью. Если разницы между нами нет, то и судить его я не вправе.

– Зря стараешься, – сказал я. – Я в Лейпциг не приезжал. По домам там не ходил, имущество не переписывал, соседей в лесничество не тащил. Это ты приехал сюда. С папкой и готовыми бланками.

Пальцы Рота остановились, потом снова начали отсчитывать что‑то на колене.

Я повернулся к Краузе:

– Вы с ним согласны?

Обер‑лейтенант посмотрел на ладони. В складках кожи засохла кровь – не разберёшь, своя или чужая.

– Мне всё равно, кто из вас лучше умеет объяснять убийства, – сказал он. – Я хочу жить.

Он сглотнул и кивнул в сторону канавы.

– Мою жену зовут Элизабет. По четвергам она пишет, что ждёт меня домой, к ученикам и книгам. Утром со мной выехали семь солдат. Теперь они лежат там, а я заучиваю ложный доклад для часового. Заучиваю, потому что иначе вы меня убьёте.

Краузе вытер ладони о мокрую шинель.

– Пусть герр Рот рассуждает дальше. У него для этого всегда найдутся слова.

Рот посмотрел на него и промолчал.

Шаги за спиной заставили меня насторожиться. Тарасов вышел из‑за деревьев, тяжело дыша, мокрый от пота, с раскрасневшимся лицом.

– Связной ушёл, – доложил он. – До смолокурни ему меньше часа. Дозорного я снял с места и поставил ближе, к третьему повороту: если немцы пойдут по нашей дороге, он увидит первым.

– Моторы?

– На дальней дороге слышал два раза. Далеко, к северу. Резерв ковыряется у моста.

– Хорошо. Переодеваемся.

Одежду отбирали придирчиво: без крупных кровавых пятен и с повреждениями, которые можно было спрятать под ремнём, плащом или повязкой. С водителя брать было нечего. У остальных искали то, что не выдаст нас с первого взгляда.

Я застегнул чужой китель со знаками обер‑ефрейтора, перетянул левое плечо чистым бинтом и позволил руке повиснуть. Бинт пустил и через шею, чтобы повязка была видна из‑под воротника. Раненого не рассматривают, раненого стараются лишний раз не трогать.

«Вальтер» ушёл за ремень, рукоятью вправо, чтобы доставать здоровой рукой.

– По местам, – сказал я, когда все переоделись. – Краузе – офицер, Сидоров – водитель, Тарасов – стрелок в кузове, я – раненый обер‑ефрейтор. Четверо вернулись, четверо остались у моста с резервом. По журналу сходится.

– А документы убитых? – спросил Тарасов.

– В планшетке. Если полезут проверять поимённо – уже поздно будет что‑то объяснять. Наши советские вещи, оружие и сапоги – в мешок, мешок под ящики, ящики на кровь.

Сидоров хмыкнул:

– Богатое хозяйство получается.

– Теперь главное. – Я повернулся к машине. – У нас в кузове девятый человек, которого в журнале нет.

Тарасов посмотрел на Рота:

– Вот про него я и хотел спросить.

– Легенда такая: возвращаясь с поста, подобрали раненого. Особый уполномоченный Рот, тот самый, которого со вчерашнего вечера ищет вся комендатура. Вышел из леса сам, рука перебита, в сильном жару, идти не мог.

– А верёвки?

– Верёвок не будет видно. Руки связаны спереди, поверх – плащ. Левая рука в бинте, её никто не станет разгибать: гниёт, вонь такая, что и здоровый отойдёт. Если поднимут тент – он без сознания. Голова набок, глаза закрыты, дышит редко.

Я подошёл к Роту и присел:

– Понял задачу?

– Понял, – сказал он.

– Повтори.

– Я вышел из леса у канала. Меня подобрали. Я в жару и почти не приходил в сознание. – Он посмотрел на меня снизу вверх. – Ковальчик, это неплохая легенда.

– Она твоя же. Тебя действительно ищут, тебя действительно везут в комендатуру, у тебя действительно гниёт рука. Врать почти не придётся.

Ему это понравилось – я видел. Человеку, всю жизнь подшивавшему бумажку к бумажке, приятно, когда его биографию используют как документ.

– Одно, – сказал я, вставая. – Ты поедешь рядом с Тарасовым. Дёрнешься, кашлянешь не вовремя, скажешь слово – он тебя прирежет прямо в кузове и потом уже будет разбираться. Это всё, что тебе нужно про него знать.

Рот молча кивнул. Второй раз повторять не пришлось.

Знаки различия, снятые ещё в русле, мы ему вернули. Без них он был просто человеком в грязном плаще. С ними – грузом, к которому часовой побоится притронуться.

С Сидоровым я прогнал три немецких слова: «яволь», «данке», «цум бефель». Больше ему не понадобится.

– Бумаги передаёшь через окно и молчишь. Руки с руля не убираешь – они у тебя чистые, это сразу бросается в глаза.

Гена посмотрел на ладони, наклонился и провёл ими по мокрой земле у колеса:

– Так лучше?

– Так лучше.

– Тарасов, – я повернулся к капитану. – В кузове сидишь у левого борта, на ящиках, автомат под плащ‑палаткой. Не высовываешься. Если крикну по‑русски «Огонь» – бьёшь по будке и по мешкам с песком, потом по шлагбауму. Сидоров даёт газ, я держу Краузе.

– А если не крикнешь?

– Значит, всё идёт по плану, и ты сидишь и терпишь.

Он усмехнулся: