Диверсант. Тетралогия (СИ), стр. 188

Дом и сарай стояли там, где и обещал Рот. Каменная сторожка – одноэтажная, приземистая, с толстыми стенами и узкими окнами, с тяжёлой дверью в железной накладке. Дым из трубы: топят, значит, внутри люди. Слева бревенчатый караульный сарай под двускатной крышей. Телефонная будка у дороги, шагах в двадцати от крыльца. Подъездная дорога с юга, гравий, просматривается далеко.

Всё остальное на его схеме отсутствовало.

Под навесом между домом и сараем стоял грузовик – знакомого типа, серый «Опель‑Блиц» под брезентовым тентом. Рядом мотоцикл с коляской. У шлагбаума, поперёк дороги, стоял пулемёт на треноге, MG‑34, судя по силуэту, и при нём дежурный: сидел на ящике и курил. Вдоль насыпи, по обе стороны от моста, ходили дозорные. Две пары.

Лёгкой штабной машины, о которой говорил Рот, не было вовсе. Под навесом стоял не штабной автомобиль, а грузовик из комендатуры. Значит, либо Рот описывал мне вчерашний пост, либо легковушка уже ушла – и тогда кто‑то успел уехать отсюда с докладом.

Я вытащил часы. Начало седьмого.

Срок прошёл. Грузовик стоял под навесом, а пленных всё ещё не увезли, и вот это мне не нравилось больше всего. Немцы не опаздывают из лени. Значит, либо ждут бумаг, либо ждут указаний, либо ждут нас.

Пленные сидели у стены сарая. Связанные: руки за спиной, ноги в щиколотках. Один привалился к брёвнам, второй полулежал. Над шлагбаумом ещё горел фонарь, но утро уже серело. Пленные оказались в глубокой тени навеса, и лиц я разобрать не мог. Но посадка первого – плечи, наклон головы, то, как он сутулился, втянув голову, – была знакомой.

– Гринь. Твой? Проверь.

Он подполз, вжался в землю и смотрел долго – может, минуту, может, две. Потом отполз назад и сел на корточки. Лицо у него было такое, будто ему только что вернули долг, который он уже похоронил.

– Слава, – сказал он тихо. – А рядом… рядом Алёха, командир.

В этот момент дверь дома открылась, и на крыльцо вышел человек. Невысокий, плотный, в полевой форме и пилотке. Он спустился, прошёл под навес и начал орать на дозорных, возвращавшихся с северного конца моста. Орал коротко, зло, и по тому, как те подобрались и как быстро один из них побежал к сараю, я понял, кто это. На посту так орёт только один человек. Обер‑фельдфебель Вебер, комендант.

Он подошёл к пленным, наклонился, что‑то сказал. Слава поднял голову и слушал. Вебер постоял над ним, потом обернулся к дому и крикнул. Из двери вышел ещё один – солдат в расстёгнутой гимнастёрке. Вебер показал на пленных, и солдат сходил в сарай за верёвкой, поднял первого, поставил на ноги. Слава качнулся, но устоял. Второго подняли под руки и потащили. Обоих завели в дом.

Я лежал и вёл подсчёт врага. Щека прилипла к холодному мху, пальцы ног затекли от неподвижности, а в груди опять присвистнуло – я не заметил, когда перестал дышать ровно.

Четверо на насыпи. Один у пулемёта. Вебер. Солдат в гимнастёрке. Семеро.

Не четверо, как он говорил. Семеро.

Я отполз от гребня и повернулся к Роту, сидевшему между Тарасовым и Сидоровым.

– Ты сказал – четверо.

– Я сказал: Вебер, два караульных, водитель, – ответил он без запинки. – Я не знал, что машина из комендатуры придёт раньше. С ней приходит водитель и конвойный.

Это давало шесть. Я вспомнил дозорного, который только что вернулся с северного конца: шинель до колен в грязи, сапоги мокрые до самого голенища. Такие не с поста возвращаются. Такие возвращаются из леса.

– Один из них пришёл с прочёса, – сказал я. – Твои гуляют по всему участку и стягиваются сюда. К вечеру их тут будет двадцать.

– Возможно, – согласился он.

– А второй пленный?

– Про второго я не знал.

Врал он или нет, было уже неважно. Мы лежали на откосе в двадцати метрах от насыпи, за спиной у нас была тропа с дозорными метками, а под мостом – единственный путь внутрь.

– Фрол, Сидоров – со мной, – сказал я. – Тарасов, держи его здесь и не спускай глаз. Гринь, Язэп – на гребне, смотрите дорогу с юга. Пойдёт машина – свистите.

– А делать что будем? – спросил Сидоров.

– Слушать. Прежде чем лезть, я хочу знать, чего они ждут.

Мы спустились с откоса, перешли ручей вброд – по колено, прижимаясь к ивовым кустам, – и вошли в канаву.

Она была узкой, бетонной, с земляным дном, и вода в ней стояла выше колена, ледяная, пахнущая ржавчиной. От холода дыхание сорвалось сразу, и мне пришлось прижать рукав ко рту и дышать через него, коротко, чтобы не закашлять. Кашель поднимался откуда‑то из‑под рёбер и упирался в ладонь.

Решётка была там, где обещал Язэп: вваренная в бетонные стенки, старая, ржавая, с четырьмя болтами по углам. Два верхних сидели крепко. Два нижних насквозь проела ржавчина, шляпки крошились под пальцами.

Фрол осмотрел их, примерился, вставил в проушину плоский обломок железа и надавил. Болт скрипнул, качнулся, хрустнул – и в бетонной коробке этот хруст прозвучал так, будто ударили ломом по рельсу. Мы замерли все трое. Вода журчала у колен. Наверху, по насыпи, прошли шаги – размеренные, тяжёлые, кованые – и ушли на север.

Фрол выждал и взялся за второй. Со вторым справились тише. Сидоров упёрся плечом, надавил, и нижний край решётки отошёл от стенки на ширину ладони. Хватило, чтобы протиснуться боком.

Инспекционная площадка оказалась бетонной плитой под пролётом, между двумя каменными опорами: метра три в ширину, четыре в длину. С одной стороны ручей, с другой насыпь. Над головой чёрные от копоти и ржавчины балки. С северного берега сюда спускалась каменная лестница.

Фрол первым увидел то, ради чего стоило сюда лезть. В правой опоре, на высоте пояса, темнели штатные подрывные гнёзда: немцы готовили мост к уничтожению на случай отхода. Гнёзда высверлены, канавки под детонирующий шнур пробиты. Ни зарядов, ни провода – всё это лежало наверху, в доме или в сарае.

Он молча показал мне на них, потом провёл пальцем по канавке и постучал по бетону: мол, готово, только принеси.

– Сколько надо? – шепнул я.

Фрол показал два пальца, потом свёл ладони на ширину буханки: два заряда, вот такие. И добавил одними губами:

– И шнур. Метров десять.

Всё это лежало в сарае, за спинами семерых немцев, шагах в ста двадцати от нас. Опоры немцы сверлили сами, для себя, на случай отхода, – и получилось, что полработы за нас уже сделали.

Я мотнул головой: не сейчас. Фрол пожал плечами и отвернулся к решётке, но я знал, что он будет думать об этих гнёздах до самого конца.

Телефонный провод от будки уходил на юг, к комендатуре, по столбам вдоль дороги. Первый столб стоял на южном откосе, шагах в сорока от площадки, и от него до нас тянулась мелкая водоотводная канава, заросшая ивняком по самому краю.

Сидоров разделся до пояса, сунул мне гимнастёрку и пополз по этой канаве, толкая перед собой контрольную трубку с клипсами. Полз он долго. Я лежал на площадке, смотрел вверх, на балки, и слушал, как над нами по мосту ходят взад‑вперёд две пары ног.

Потом он вернулся, мокрый и белый от холода, и передал мне наушник.

– Живая линия, – прошептал он. – Только там на немецком, я ни черта не понимаю.

Первый разговор был короткий. Вебер вызывал комендатуру и докладывал о пожаре: зарево видно с поста, лесничество на вызовы не отвечает, связь потеряна. Я лежал на бетоне, считал балки над головой и слушал, как Вебер просит выслать людей на поиски обер‑уполномоченного. Комендатура ответила сухо: ждать, людей для поисков выделят после утреннего доклада.

Потом он вызывал лесничество. Долго, упрямо, четыре или пять раз подряд. Лесничество молчало – там были угли.

Я слушал линию минут пятнадцать. Отсчитывал, как утекает время, и уже почти решил снимать клипсы, когда Вебер вышел на связь снова. На этот раз не с комендатурой, а с кем‑то выше – или с тем самым человеком, который отдавал приказы.