"Фантастика 2026-184". Компиляция. Книги 1-31 (СИ), стр. 634

После Алисы я вызвал к себе Лену.

— Лена, садись. Разговор рабочий, не страшный.

— Про Дегтярёва, — сказала она.

— Про него, — кивнул я. — Сначала главное. Ты лучшая медсестра, которая есть в поликлинике. Это факт, и я его повторю кому угодно. Теперь границы. При пациенте в кабинете врач один. Даже если врач говорит глупость. Даже если он говорит опасную глупость. Пациент должен видеть разграничение.

— Я и сказала ему наедине, — тут же ответила Лена. — Саш, ты же знаешь, я этику уважаю. Но Антон не знает людей. Он молодец, он читает, он старается. Но он вчера бабе Зое расписал схему на четыре препарата. Красиво расписал, всё правильно. А баба Зоя не купит четыре препарата. У неё пенсия кот наплакал.

Это был хороший аргумент.

— И что ты посоветовала?

— Оформить ей часть по льготе, она диабетик, — сказала Лена. — И вот он рассердился…

— Я понял, — кивнул я. — С ним я уже поговорил отдельно. Ты тоже ещё раз поговори. Объясни, что не хотела его как-то принижать. Он всё поймёт.

— Хорошо, — сказала Лена. — Всё сделаю.

— И договоримся о механизме, чтобы больше не гадать. Ошибка не срочная — молчишь до конца приёма и говоришь ему в коридоре. Ошибка жизнеугрожающая — говоришь немедленно, при всех. Не слушает — приходишь ко мне, и я гарантирую, что тебя услышат.

Лена кивнула и ушла. А ближе к пяти пришла Марья Ильинична. И поставила мне на стол пирог.

— Будем чай пить, — строго сказала она.

Совсем меня пирогами решила закормить! Я поставил чайник, спорить с пирогами — дело заведомо проигрышное.

— Спасибо вам за Аню, — сказала фтизиатр. — Девчонка хорошая. Честно говоря, даже не думала, что вы так быстро этот вопрос решите.

— Ерунда.

— Не ерунда, — она сурово сдвинула брови. — Вы хороший человек, Александр Александрович. Вот я про вас так и говорю всем. Строгий, но хороший.

Я промолчал. Похвалу я переношу примерно как чужой плач: и то и другое требует немедленно что-то ответить, а отвечать нечего.

— Знаете, я всё думаю про то, что скоро уходить. Силы заканчиваются не от работы, а от отсутствия их пополнения. Колодец не от того пустеет, что воду берут. Он пустеет, когда его чистить перестают. Я свой колодец чистила, и потому столько проработала. Но пора на покой уже. Анечку обучу, и отдыхать.

— Хорошее дело, — задумчиво кивнул я.

— Да, а ещё… — Марья Ильинична вдруг замерла и уставилась в окно широко распахнутыми глазами.

Я проследил её взгляд. За окном шёл верблюд.

Так, чего? Закрыл глаза, открыл. Да, за окном по улице Аткарска шёл верблюд. Двугорбый такой.

— Вы его тоже видите? — прошептала Марья Ильинична. — Или я сошла с ума?

Глава 17

Верблюд шёл по улице спокойно, вальяжно, не торопясь. Ну да, ничего удивительного.

Давно сам у себя не спрашивал… Но бывает ли и хуже?

— Марья Ильинична, — сказал я. — Отойдите от окна на два шага и посмотрите ещё раз.

Она послушно отошла и посмотрела.

— Всё ещё идёт, — сообщила она.

— Идёт, — согласился я.

Вообще-то это был хороший момент. Потому что зрительная галлюцинация у человека моей нагрузки — это разговор про очаговую симптоматику, про сосуды, про то, о чём я сам предпочёл бы не думать. А вот верблюд, которого видят двое, это уже не медицина, а… не знаю, что, но точно уже не медицина.

Ёлки-иголки, врач радуется верблюду. До чего дошёл!

— Пойдёмте, — сказала фтизиатр и решительно поставила чашку. — Если мы оба его видим, значит, он есть. А если он есть, то он чей-то.

Логика железная, и ведь не поспоришь.

Мы вышли на улицу. Возле поликлиники уже стояло человек тридцать. Из окон второго этажа смотрели все, кому не лень. Остроухова стояла на крыльце с телефоном и снимала.

— Галина Фёдоровна, — сказал я. — Вы что делаете?

— Фиксирую, — невозмутимо ответила она. — Александр Александрович, мне шестьдесят один год. Я в этом городе видела всё, но верблюда я не видела.

Верблюд между тем добрался до перекрёстка и остановился. Посмотрел на «Пятёрочку» с выражением глубокого разочарования. Да-да, верблюд, цены нынче никого не радуют. Видел, сколько сейчас стоят перцы и огурцы?

Тут появился Чердак собственной персоной, который куда-то ехал в этот момент на своей машине.

— Саня, брат! — заорал он. — Что тут у вас?

— Верблюд, — сказал я. — Выходи, поможешь.

Чердак посмотрел вперёд, и видимо только сейчас заметил верблюда. Дверь машины закрылась. Щёлкнул замок.

Ага.

— Чердак, — позвал я.

— Я тут, — отозвался он из машины.

— Ты чего заперся?

— Я не заперся! — голос прозвучал возмущённо. — Я это… в машине. По технике безопасности!

Я подошёл поближе. Чердак, гроза Аткарска, с битой в багажнике, сидел за рулём, вцепившись в него обеими руками.

— Ты боишься верблюда?

— Я не боюсь! — с достоинством сказал Чердак. — Я его уважаю. На расстоянии.

— Ясно.

— Саня, ты не понимаешь, — он заговорил быстро, шёпотом. — Он плюётся! Понимаешь? Плюётся!

— Знаю.

— Нет, ты не знаешь. Мы в третьем классе в Саратов ездили, в зоопарк. И там был этот. И я на него посмотрел. Просто посмотрел, Саня! А он в меня плюнул. И это было при Наташке Ерошиной.

— И?

— Я ей три месяца записки писал, — мрачно сказал Чердак. — А потом стал «плевком».

Я помолчал, обдумывая масштаб трагедии. Звучало и правдо трагично.

— До какого класса?

— До девятого, — произнёс он. — Пока Витька Косов с крыши не упал.

Вот так и формируются фобии. Чистая психология, сочетание сильного стыда, публичности и объекта.

— Ладно, — сказал я. — Сиди в машине. Будешь координировать.

— Вот это я могу! — с явным облегчением отозвался Чердак. — Это я умею! Я буду руководить!

И начал отдавать команды прямо из машины. Причем не опуская стекла, но его всё равно было слышно.

— Мужики! Не подходите справа! Заходи слева! Нет, ещё левее!

Толпа слушалась, хоть и плохо. Пока он организовывал оборону, к верблюду спокойно подошла Марья Ильинична.

— Марья Ильинична! — сказал я. — Стойте.

— Я справлюсь, Александр Александрович, — ответила она.

И взяла верблюда за повод, который волочился по асфальту. Верблюд посмотрел на неё. Она посмотрела на верблюда.

— Пошли, — строго сказала она.

И он пошёл. Да на его месте любой бы пошёл! С таким-то строгим взглядом.

— Как⁈ — проорал Чердак из машины. — Как она это сделала?

— Она в медицине дольше, чем мы с тобой вместе на свете живём, — сказал я. — Она уговаривала людей с открытой формой туберкулёза лечиться полгода в закрытом отделении. Она в изоляторе работала. Так что верблюд — это для неё мелочи.

В этот момент из-за угла выбежал мокрый мужчина в куртке, с ведром в руке.

— Барон! — закричал он. — Барон, стой! Стоять, я сказал!

Барон, значит. Вполне подходящее имя для верблюда, хотя я плохо разбирался в верблюжьих именах.

— Ваш? — спросил я.

— Мой, мой, — мужчина схватился за повод и часто закивал. — Спасибо вам. Спасибо огромное. Я думал, всё, я думал, мне конец.

— Рассказывайте, — сказал я.

— Да мы транзитом! — он замахал руками. — Зоопарк передвижной, шапито. Едем из Балашова в Саратов, а у нас на трассе колесо разорвало, у фуры. Час стоим, два стоим. Животным-то надо размяться, они в фуре не могут долго. Вывели, а Тимоха, дурак, повод к столбику привязал вместо коновязи. А Барон умный, он это дело за минуту…

— И он ушёл в город.

— Он не в город, — с гордостью сказал мужчина. — Он к воде, воду чует. Тут же речка у вас.

Барон подтвердил версию, засунув голову в ведро.

— Так, — сказал я. — Я заместитель главного врача местной поликлиники. Документы на животное есть?

— Есть! — мужчина полез за пазуху. — Всё есть, вот. Ветеринарное свидетельство, вот прививки, вот справка о благополучии хозяйства.

Я посмотрел. Всё было аккуратно, с датами, со штампами. Видимо не первый раз верблюд ноги делает, раз человек за ним сразу с пакетом документов бегает.