МУР 1951 (СИ), стр. 93

Алексей выхватил записку, пряча ее во внутренний карман москвички:

— Сколько у меня времени?

— До шести утра, — старик сжал трость и повернулся спиной к сыщику, шагая к темным воротам погоста. — В шесть часов у них сходка назначена. Сабир собирает беглых с подмосковных лагерей. Если до гудка не успеешь — найдешь своего Громова по частям на рельсах соединительной ветки. И помни наш уговор, Платонов… Воры свое слово держат. Держи и ты свое милицейское.

Старик и его тени растворились в белой метели кладбища.

Платонов остался один среди заснеженных могил. Времени оставалось меньше трех часов. До Кунцево по ночной пурге было добрых двадцать верст, а впереди лежали руины мертвого завода, где семеро лагерных волков уже точили ножи для показательной казни.

Сыщик поправил ремень нагана, надвинул кепку и быстрым, пружинистым шагом бросился сквозь сугробы к выходу на тракт. Наступал час, когда рассчитывать приходилось только на собственный свинец и верность офицерскому долгу.

До Кунцева Платонов добрался на попутном паровозе-снегоочистителе, втиснувшись в жаркую, пропахшую сырым углем и машинной гарью будку машиниста. Старый железнодорожник за две пачки «Севера» и молчаливое предъявление муровской красной книжки согласился притормозить на насыпи у разъезда Сетунь, где железнодорожная ветка делала крутую петлю над замерзшей речной поймой.

Спрыгнув с обледенелого поручня в сугроб по пояс, Алексей проводил взглядом уходящий во тьму состав, от которого в свистящую метель летели снопы багровых искр.

Ветер здесь, на западной окраине Подмосковья, гулял без преград. Свинцовые тучи висели так низко, что, казалось, цеплялись за верхушки корабельных сосен. В полукилометре впереди, за оврагом, чернели циклопические руины кирпичного завода купца Шапошникова.

Это было гиблое место: три огромные восьмигранные трубы из темного пережженного кирпича торчали в небо обломанными перстами, перекрытия сушильных цехов рухнули еще в первые бомбежки сорок первого, а на месте кольцевых печей Гофмана зияли заваленные снегом провалы. Завод давно списали с баланса Мосгорисполкома, окрестные жители обходили руины стороной из-за глубоких карстовых шурфов, в которых по весне стояла мутная грунтовая жижа. Лучшего схрона для беглой лагерной десятки придумать было нельзя.

Платонов привалился к сосновому стволу, выждал минуту, восстанавливая дыхание.

Левое плечо под москвичкой ныло монотонно, но холод действовал лучше любого новокаина, намертво замораживая нервные окончания. Опер достал наган, проверил барабан, сдвинул кепку глубже на глаза и скользнул вниз по косогору, двигаясь по-пластунски от сугроба к сугробу, прячась в мертвых складках рельефа.

Возле рухнувшей заводской проходной метель чуть стихала, разбиваясь о глухие трехметровые стены. В воздухе, помимо запаха мерзлой глины и сырого снега, Платонов уловил едва заметную струйку жилого тепла: тянуло паленым тряпьем, смолистыми дровами и тем кислым, въедливым духом лежалого лагерного ватина, который не выветривался годами.

Опер обогнул штабель растрескавшихся шлакоблоков и замер за выступом разбитого брандмауэра.

В клубах белесого пара, вырывавшегося из треснувшей отдушины полуподвала, маячил часовой.

Уголовник топтался у пролома в стене котельной, укутанный в женский пуховый платок поверх драного армейского полушубка, с трофейным кавалерийским карабином Мосина наперевес. Рукавицы часового были засунуты под мышки, он переступал с ноги на ногу, поминутно сплевывая сквозь зубы и вглядываясь в серую круговерть метели.

Ждать рассвета было нельзя: стрелки на ручных часах Платонова показывали без двадцати пять.

Алексей выждал, пока порыв ветра с протяжным воем швырнет в лицо часовому пригоршню колючей ледяной крупы, и бесшумно, перекатом через обледенелую рельсовую колею вагонетки, сократил дистанцию.

Два шага из слепой зоны за спиной.

Здоровая правая рука Платонова метнулась вперед, захлестнув горло караульного жестким предплечьем, а левая ладонь намертво запечатала ему рот через толстую шерсть платка. Уголовник захрипел, попытался вскинуть карабин, но опер уже закрутил корпус, бросив бандита лопатками на мерзлый кирпич и одновременно вдавив колено ему в диафрагму. Короткий, безжалостный удар рукоятью нагана в висок под край шапки — и тело часового обмякло в сугробе, распластавшись тряпичной куклой.

Платонов перехватил выпавший карабин, загнал патрон в патронник тяжелым движением стебля затвора и заглянул в черный зев полуподвала.

Снизу, из глубины бывшей заводской котельной, доносились глухие голоса, перемежаемые пьяным гоготом и звоном железной посуды.

Алексей осторожно, прижимаясь плечом к осклизлой кирпичной кладке, начал спускаться по полуразрушенным ступеням.

Воздух в подземелье был густым, удушливым. Посреди огромного сводчатого зала, где когда-то стояли паровые котлы Шухова, горел костер, разложенный прямо на чугунной плите вскрытого зольника. В пламени трещали просмоленные шпалы, освещая закопченные кирпичные своды багровыми пляшущими тенями. На полу валялись пустые консервные банки из-под американской тушенки, обглоданные кости, ошметки бинтов и распотрошенные вещевые мешки конвойных.

У дальней стены, прикованный толстой амбарной цепью к чугунной трубе паропровода, сидел Костя Громов.

У Платонова внутри все заледенело.

Капитан МУРа был раздет до нательного белья — нижняя серая бязевая рубаха висела на нем кровавыми лохмотьями. Лицо Грача превратилось в сплошную багровую маску: правый глаз заплыл тяжелой синей гематомой, перебитый нос снова кровоточил, а на широкой груди разведчика темнели свежие, вздувшиеся волдырями полосы — следы от раскаленного железа. Но голова капитана не была опущена. Привалившись затылком к холодному чугуну, Костя тяжело, со свистом хрипел разбитыми губами, глядя на своих мучителей с такой дикой, бессмертной ненавистью, что даже пьяные урки опасались подходить к нему без ломика.

Вокруг костра сидели шестеро.

Седьмой — рослый детина в черном флотском бушлате с оторванными пуговицами и лагерным шрамом через всю щеку — стоял над Громовым, держа в руке длинную железную кочергу, конец которой тускло светился темно-красным жаром.

— Ну что, ментовская морда, — сипло, с издевкой тянул детина, тыча кочергой в двух вершках от лица капитана. — Будешь дальше молчать или спляшешь перед честными ворами? Сабир к шести вернется с ребятами со Сретенки, велел тебя чистеньким приготовить. Хочет посмотреть, как петровские соколы сопли на кулак мотают. Подпишешь бумагу, сука, что вас Крид к нам подослал?

Громов сплюнул кровью прямо на кованый носок сапога бандита, осклабившись кривым, страшным оскалом:

— Пошел ты… на хрен… масть лагерная… Тебя… тебя на Колыме недодушили… здесь в землю закопают… Хрен вам, а не показания…

— Ах ты падаль! — рявкнул детина, занося раскаленный прут для удара в горло.

В этот миг грохнул выстрел.

Платонов стрелял из карабина Мосина с верхней площадки лестницы, навскидку, без секунды на раздумья.

Тяжелая винтовочная пуля калибра 7,62 ударила здоровяка в бушлате точно под левую лопатку. Удар был такой страшной силы, что детину швырнуло вперед, прямо в костер; раскаленные угли брызнули снопом ослепительных искр, а кочерга с металлическим звоном отлетела к ногам Громова.

— Менты! — истошно взвизгнул кто-то у костра.

Подземелье мгновенно превратилось в ревущий ад.

Платонов не стал задерживаться на ступенях — классическое правило смершевского штурма: «Выстрел — смена позиции, задержка на секунду равна пуле в лоб». Алексей перекатом ушел за массивную опору кирпичной арки за мгновение до того, как лестницу хлестнула длинная неприцельная очередь из пистолета-пулемета.

Свинцовый веер выбил фонтаны кирпичного крошева ровно на уровне его груди, обдав лицо едкой известковой пылью.

— Окружай его! К выходу не пускать! — орал хриплый голос из темноты за котлами.