МУР 1951 (СИ), стр. 79
Лестница вела в старый финский ледник — глубокий бетонный капонир с трехметровыми монолитными сводами, переоборудованный в тайную ювелирную мануфактуру высшего разряда.
Посреди подземелья на массивном огнеупорном постаменте яростно гудела муфельная электрическая печь промышленного образца. Сквозь кварцевое смотровое окошко печи виден был ослепительный, вишнево-белый жар, в котором плавился в тигле тяжелый металл.
Возле длинного верстака, освещенного сильными лампами, стояли двое мужчин в брезентовых фартуках поверх тонких шерстяных свитеров и защитных очках-консервах. Один из них, седой еврей с Сухаревки с длинной дрожащей бородкой, держал длинными кузнечными клещами чугунную форму-изложницу. Второй, коренастый мужик с татуировкой якоря на запястье, аккуратно складывал на весы тяжелые, только что остывшие прямоугольные бруски золота — тусклые, без единого клейма или пробы, отлитые кустарным способом.
Увидев спускающихся автоматчиков, мужик с весами охнул, выронил слиток — золото с глухим, тяжелым звоном ударилось о бетонный пол, едва не отдавив сапог, — и поднял руки, пятясь к стене:
— Начальники… Мы подневольные! Нас силой держали, паспорта отобрали! Мы только плавим, мы чужого не брали!
Старик-ювелир молча выронил клещи, снял очки и бессильно опустился на деревянный ящик, закрыв лицо дрожащими, обожженными руками:
— Всё… Пришли за нами. Я говорил Ильину — на слезах людских золота не напасешься…
Платонов шагнул вглубь бункера, и дыхание у него перехватило от того, что открылось его глазам.
Вдоль бетонных стен штабелями высились деревянные армейские ящики с трафаретными надписями вермахта и прусских комендатур. Половина ящиков уже была вскрыта ломами.
Прямо на полу, сваленные в кучи, словно дрова, лежали бесценные сокровища древней Руси и разграбленных польских костелов.
Тяжелые серебряные оклады икон двенадцатого и четырнадцатого веков, варварски содранные с досок ударами зубила; золотые напрестольные кресты, усыпанные крупными сапфирами и жемчугом; массивные потиры червонного золота с чеканными ликами святых; литые паникадила, разрубленные топором на куски для загрузки в плавильную печь.
Рядом, в расстеленной солдатской плащ-палатке, лежала гора растерзанных орденских знаков Российской империи — те самые георгиевские кресты и звезды Святого Владимира, похищенные минувшей ночью на Малой Бронной из сейфа вдовы Вербицкой. А прямо на верстаке, возле весов, сиротливо поблескивала золотая екатерининская табакерка князя Куракина.
Крупный солитер на ее крышке уже был варварски выломан щипцами — камень сиял холодным огнем в маленькой стеклянной аптечной мензурке, стоявшей рядом с соляной кислотой.
Вера Шестакова медленно подошла к верстаку.
Девушка протянула руку в перчатке, коснулась изуродованной табакерки, затем перевела взгляд на разбитые древние оклады, сваленные у печи, и лицо ее побелело до синевы. В темных глазах следовательницы плеснулась такая бездонная, ледяная ярость, какой Платонов не видел в ней за все время их знакомства.
— Варвары… — прошептала она пересохшими губами, и голос ее зазвенел струной. — Это же национальное достояние… Память народная… Они переплавляли историю в глухие куски, чтобы набить карманы за границей…
— Шесть лет переплавляли, Вера Николаевна, — глухо отозвался Крид, подходя к штабелям и пинком откидывая крышку верхнего ящика. Внутри тускло блеснули ровные банковские слитки с клеймами Дрезденского государственного банка за сорок четвертый год. — С самого взятия Бреслау эшелоны шли. Тысячи пудов. Армия кровью харкала, а эти тыловые крысы золото по карманам рассовывали под генеральскими печатями.
В этот момент наверху, в тишине дома, раздался визг тормозов тяжелого лимузина, хлопок дверцы и властный, раздраженный мужской голос, донесшийся сквозь открытый люк бильярдной:
— Дуня! Где свет в прихожей, черт тебя дери⁈ Почему ворота нараспашку⁈ Я кому приказывал санитарный фургон к двенадцати часам встречать⁈
В бункере воцарилась мертвая тишина. Лишь мерно гудела плавильная печь.
Крид медленно поднял голову к проему люка, и на суровом лице майора расплылась тяжелая, страшная усмешка:
— А вот и хозяин пожаловал. Легок на помине наш заместитель наркома.
Майор повернулся к Вере:
— Доставайте ваше постановление, гражданка следователь. Пора познакомиться с товарищем Ильиным поближе.
Глава 25
Тяжелые шаги на дубовом паркете бильярдной гулко отдавались в открытую пасть бетонного люка.
Хозяин дома шел размашисто, уверенно, по-хозяйски бросая на ходу реплики в пустые анфилады:
— Дуня, глухая тетеря! Где самовар? Я кого спрашиваю⁈
Крид первым поднялся по винтовой железной лестнице, не издав ни единого металлического звука. Следом, мягко ступая яловыми сапогами по рифленым ступеням, выскользнул Платонов, придерживая раненую руку у борта москвички. Замыкала шествие Вера. Папка с золотым гербом прокуратуры была прижата к ее груди, словно щит, а в глазах девушки застыла та пугающая, отрешенная ясность, которая появляется у человека перед прыжком в ледяную полынью.
Виктор Павлович Ильин вошел в бильярдную, на ходу сдергивая с шеи тонкий кашемировый шарф вишневого цвета.
Это был крупный, холеный мужчина лет пятидесяти, с породистым гладким лицом чиновника высшего ранга, привыкшего к кремлевским пайкам, санаториям в Барвихе и персональным «ЗИСам». Дорогое темно-серое пальто из заграничного габардина сидело на нем безупречно, на лацкане поблескивал эмалевый значок депутата Верховного Совета, а в пухлых пальцах покачивался массивный кожаный портфель с никелированными замками.
Заместитель начальника Главснаба сделал три шага к зеленому сукну стола, намереваясь бросить шарф на край борта, и замер, словно натолкнулся на невидимый пулеметный расчет.
Прямо перед ним, загораживая выход к резным дверям, возвышалась седая громада Крида. Майор стоял, чуть расставив ноги в заляпанных дорожной грязью сапогах, заложив большие пальцы за широкий командирский ремень, и смотрел на сановника тяжелым, белесым взглядом лесного волка. Слева от стола застыл Платонов с наганом, опущенным вдоль бедра, а из темного провала сдвинутого паркета поднимался сизый, едкий парок раскаленной муфельной печи.
Портфель выпал из пальцев Ильина. Толстая телячья кожа глухо шлепнулась о натертые воском плашки.
Холеное лицо замминистра на мгновение посерело, щеки мелко и противно дрогнули, но уже через секунду в глазах чиновника вспыхнула привычная, наглая спесь человека, который годами открывал ногой двери в союзных министерствах:
— Это еще что за маскарад⁈ — голос Ильина сорвался на визгливый фальцет, в котором ярость пыталась заглушить накативший животный страх. — Кто посмел взломать ворота охраняемого объекта⁈ Вы хоть понимаете, куда вломились, голодранцы петровские⁈
Он судорожно дернул ворот сорочки, шагнул к стене, где на полированной консоли стоял тяжелый телефонный аппарат правительственной вертушки из слоновой кости:
— Я вас в порошок сотру! До единого в лагерную пыль сгною! Лично коменданту Кремля сейчас наберу, через десять минут сюда прибудет рота комендантского полка с броневиками! С вас шкуры спустят прямо на этом ковре!
— Не утруждайте пальцы, гражданин Ильин, — спокойно, без тени насмешки произнес Платонов, кивнув на обрубок провода, сиротливо свисавший со плинтуса. — Провод на столбе перерезан еще полчаса назад. Ваш кремлевский полк сейчас мирно спит в казармах на Красной площади, и дела ему до вашей загородной ювелирной лавки нет никакого.
Чиновник отдернул руку от трубки, словно та была раскалена докрасна. Взгляд его заметался по комнате, скользнул по открытому люку, наткнулся на автоматчиков в белых маскхалатах, стоявших у оконных проемов, и наконец остановился на фигуре Веры Шестаковой, вышедшей из тени бильярдного абажура.
Ильин прищурился, челюсть его отвисла, обнажив ряд золотых коронок: