МУР 1951 (СИ), стр. 72

— Ой, товарищ следователь… Да вы б сразу сказали! Я ж думала — спекулянты с тамбовского поезда опять за баулами лезут! Какая ячейка требуется?

— Номер сорок, — тихо, но раздельно произнес Платонов, делая шаг вперед.

Женщина полезла в ящик стола, долго гремела связкой тяжелых пудовых ключей, наконец выудила длинную латунную бородку и суетливо засеменила впереди группы по узкому проходу между железными шкафами.

— Сороковая… Вот она, родимая. Пятого числа с утра военный сдавал, в шинели справной, капитанской. Сказал, личные вещи комсостава до отправки в гарнизон. Двенадцать копеек за сутки вперед уплатил, сургучную пломбу свою велел не трогать…

Камера номер сорок представляла собой глухой металлический шкафчик цейсовского типа, вмонтированный прямо в кирпичную стену подвала. На тяжелой железной дверце тускло блестел номер, выбитый белой краской по трафарету, а над замочной скважиной висел навесной кованый замок, опечатанный темно-зеленой сургучной лепешкой с неразборчивым оттиском армейской печати.

— Граждане понятые, обратите внимание на целостность печати, — сухо, протокольным тоном произнесла Вера, доставая из папки разлинованный бланк. — Сколы, следы постороннего вмешательства имеются?

Стрелочник Савельев наклонился, поскреб край сургуча ногтем, прищурив слезящийся глаз:

— Чистая печать, гражданка следователь. Трофейным сургучом давлено, свинцовая нитка в два переплета, не тронутая.

Платонов достал из кармана латунный ключ с номером сорок — тот самый, что лежал в серебряном портсигаре прежнего Платонова за плинтусом в Казенном переулке. Ключ вошел в скважину мягко, с легким маслянистым щелчком, будто только вчера вышел из рук немецкого слесаря. Алексей нажал на рычаг. Металл заскрежетал, тяжелая дверца с глухим стуком подалась вперед, обдав сыщиков запахом прелого брезента, оружейной смазки и сухого нафталина.

Внутри узкой железной ниши лежал один-единственный предмет.

Это был старый солдатский ранец образца сорок первого года — потертый, выгоревший на фронтовых дождях до белесой серости, со следами въевшейся ржавчины на медных пряжках. Правая плечевая лямка была аккуратно залатана суровой нитью через край, а на брезентовом клапане химическим карандашом стояли полустертые цифры полевой почты.

— Доставайте, Платонов, — шепнула Вера, и в голосе ее дрогнула едва заметная нервная нотка.

Алексей подцепил ранец здоровой рукой, вытащил его на свет конторской лампы и опустил на деревянный прилавок. Вещь была неожиданно тяжелой — пуда на полтора, углы брезента туго оттопыривались под весом скрытого внутри металла.

Грач подобрался ближе, перехватил автомат Судаева поудобнее и не спускал глаз с темного коридора за спиной.

— Вскрываем под опись, — Вера обмакнула стальное перо в походную чернильницу. — Фиксирую: мешок армейский стандартный, брезентовый, горловина затянута пеньковым шнуром без контрольной пломбы.

Платонов развязал заскорузлый, окаменевший от времени узел.

Запустив руку внутрь, сыщик нащупал толстый слой серой хлопчатобумажной ваты, а под ним — холодный, тяжелый, звенящий металл.

Первым на прилавок лег сверток из фланелевой портянки. Алексей развернул ткань, и под тусклой электрической лампочкой брызнуло густое, ослепительное золотое сияние.

Это были карманные часы.

Их было не меньше трех десятков. Массивные трехкрышечные золотые «луковицы» с эмалевыми циферблатами, тонкие швейцарские хронометры фирм «Патек Филипп» и «Буре», старинные немецкие часы с репетиром, отзванивавшим четверти часа чистым серебряным звоном. На тяжелых золотых крышках горели выгравированные дворянские вензеля, прусские орлы и памятные надписи на немецком, шведском и французском языках. Каждая вещь стоила годового оклада министра, но здесь они лежали вповалку, словно медные пятаки в кармане старьевщика.

Стрелочник Савельев шумно выдохнул сквозь прокуренные усы, истово перекрестившись под брезентовым жилетом:

— Господи твоя воля… Это ж сколько добра царского наворочено…

— Пишите, Вера Николаевна, — глухо бросил Платонов, ощупывая пальцами плотное брезентовое дно ранца. — Часы карманные из желтого металла иностранного и отечественного производства, тридцать четыре штуки.

Но драгоценности сыщика не интересовали. Часы были лишь верхушкой айсберга, мелкой разменной монетой, которую Ванин прихватил на черный день.

На самом дне сидора, зашитый в двойную прокладку из прорезиненного шелка, пальцы Алексея нащупали узкий прямоугольный предмет.

Старлей вспорол шов кончиком складного ножа и извлек на свет тонкую записную книжку в переплете из темно-коричневого дерматина. Углы блокнота были оббиты медью, а на корешке стояло золотое тиснение военторга 1-го Белорусского фронта за сорок четвертый год.

Алексей раскрыл первую страницу под светом настольной лампы.

Никаких фронтовых баек или личных признаний здесь не было. Страницы были покрыты ровными, педантичными столбцами цифр, составленными по правилам армейского шифровального кода: четырехзначные группы, перемежающиеся датами прибытия воинских литерных эшелонов на Ярославскую и Октябрьскую дороги.

Но под столбцами цифр, на последней странице, шли записи открытым текстом. Твердая рука писавшего — не Ванина, а человека с размашистым, министерским почерком — вывела десять адресов в Москве.

Платонов медленно вчитался в черные строки:

«1. Склад № 4 треста 'Мосзаготснаб», Северянин. Доставка лома — среда, 23:00. Приемщик — Хрящ.

2. Дача пос. Серебряный Бор, 4-я линия, дом 8. Личная резиденция. Церковная утварь, иконы в окладах, серебро.

3. Гараж спецколонны Главснаба, Басманный тупик. Машины с дипномерами, перегрузка на Берлин.

4. Кузнецкий Мост, 19. Квартира оценщика Гинзбурга. Сортировка камней'.

А в самом низу страницы, под списком конспиративных баз, стояла короткая пометка красным карандашом, от которой у Платонова внутри все заледенело:

«Связаться с Ильиным до 10 ноября. Если Платонов дернется — закрыть через МГБ по польской линии. Санкция генерала Шестакова получена».

Алексей замер, не отрывая взгляда от бумаги.

Шестаков.

Генерал юстиции. Главная военная прокуратура Советской Армии.

Сыщик медленно поднял глаза на Веру. Девушка стояла рядом, склонившись над прилавком с пером в руке, и кончик ее уха тронул бледный, смертный холод. Она тоже прочитала последнюю строку. Чернила на кончике стального пера задрожали и сорвались на разлинованный бланк тяжелой, уродливой фиолетовой кляксой.

— Вера… — тихо, одними губами позвал Платонов.

Шестакова не ответила. Ее пальцы судорожно сжались вокруг деревянной ручки перьевой ручки так, что побелели костяшки, а в расширенных темных зрачках застыл ужас, перед которым меркли все кошмары подвалов профессора Заславского.

Она смотрела на фамилию человека, давшего санкцию на уничтожение старлея.

На фамилию своего родного дяди.

Фиолетовая клякса медленно расползалась по разлинованному листу протокола, впитываясь в рыхлую бумагу и превращаясь в бесформенное чернильное пятно.

В подвале багажного отделения стояла тяжелая, звонкая тишина. Лишь золотые швейцарские часы на прилавке мерно, с сухим стеклянным перестуком отщелкивали секунды, напоминая о том, что время в этом бетонном мешке идет своим чередом, невзирая на рухнувшие людские судьбы.

Пожилой стрелочник Савельев неловко переступил с ноги на ногу, косясь на застывшую следовательницу:

— Гражданочка начальник… Чего там? Неладно что в бумагах-то?

Вера Николаевна вздрогнула всем телом, словно ее окатили ледяной водой из пожарного гидранта. Она судорожно вобрала воздух сквозь зубы, пальцы ее разжались, выпустив деревянную ручку перьевой ручки, но уже через секунду плечи девушки выпрямились. Перед понятыми снова стоял не сломленный человек, а строгий чиновник юстиции с каменным, непроницаемым лицом:

— Все в порядке, товарищ Савельев. Клякса сорвалась с пера от холода. Перепишем страницу набело.