МУР 1951 (СИ), стр. 62

'2 мая 1945 года. Окрестности Бреслау. Пригород Клейнбург.

Капитуляция неизбежна, гансы выбрасывают белые простыни целыми ротами. Комендатура коменданта крепости генерала Нихофа драпает на запад к американцам. Наш разведвзвод перехватил три штабных фургона с охраной из фельджандармерии у старой кирпичной кирхи. Немцы отстреливались до последнего патрона, положили сержанта Колесникова и двоих ездовых. Вскрыли ящики. Это не штабные документы. Это спецгруз силезского земельного музея и трех банковских хранилищ: золото в слитках, церковная утварь, ковчеги с мощами и три кованых сундука с орденскими знаками и екатерининским серебром. Такого богатства я в жизни не видал даже на картинках в Эрмитаже'.

Платонов перевернул страницу, чувствуя, как в висках начинает тяжело пульсировать кровь.

'4 мая 1945 года.

Капитан Ванин из комендантской роты предложил не сдавать все под опись особистам. Сказал: «Леша, после нас тут все равно тыловики пройдут, все растащат по генеральским дачам, а мы кровь проливали четыре года и с голым задом домой вернемся». Нас было четверо: я, Ванин, старшина Зубов и шофер Седых. Решили спрятать два малых сундука в подвале кирхи, под завалом из рухнувших перекрытий, пока саперы не начали разминирование. Опись составили в двух экземплярах. Один ключ от подвала остался у Ванина, второй — у меня. Зубов нервничает, глушит трофейный шнапс кружками, грозится дойти до маршала Конева, если его обделят. Чую, добром эта затея не кончится. Если СМЕРШ пронюхает — расстрел на месте без всякого трибунала'.

Следующая запись была датирована уже июлем сорок пятого, из госпиталя в Лигнице:

«Зубова нашли с проломленной головой в канаве у казарм. Списали на пьяную драку с поляками. Но я видел рану — били сзади, кастетом или обухом топора. Седых демобилизовался и уехал в Ростов. Мы с Ваниным договорились: молчать до особого сигнала. Сокровища лежат на месте, кирху законсервировали, там сейчас советский склад ГСМ. Никто ничего не докажет, если мы сами рты не раскроем. Но по ночам мне снится Колесников. Смотрит на меня мертвыми белыми глазами и спрашивает: „За что я лег под Бреслау, старлей? За поповское злато?“ Спрятал дневник и ключ в Москве, за плинтус. Пусть лежит. Если трону — сгорю».

Записи обрывались. Последние страницы блокнота были чистыми, лишь на форзаце химическим карандашом стояли четыре цифры и дата: «1951. Срок подошел».

Алексей закрыл блокнот.

В каморке стало так тихо, что слышно было, как за стеной тикают старые стенные ходики соседки.

Картина прояснилась с пугающей, безжалостной отчетливостью. Человек, в чье тело его забросила судьба, не был святым. Он был храбрым офицером, боевым разведчиком, прошедшим через мясорубку страшной войны, но в самом конце, в победном угаре мая сорок пятого, он споткнулся о проклятое немецкое золото. Споткнулся, испугался смершевской петли, спрятал концы в воду и попытался начать новую жизнь в милиции, наивно полагая, что время смоет следы.

Но соучастники не забыли.

Шесть лет прошло. Склад ГСМ в Польше могли расформировать, гарнизоны начали выводить, или кто-то из подельников отсидел свой срок и вернулся в столицу голодным, озлобленным волком. Они решили, что Платонов либо уже добрался до тайника, либо держит у себя главную часть добычи.

А тут еще записка в почтовом ящике.

«Жди гостей».

Алексей поднялся, подошел к зеркалу и посмотрел в свои глаза.

— Ну что, тезка, — тихо прошептал он своему отражению. — Спасибо за наследство. Мало мне было кремлевского мясника в Снегирях, теперь еще твои фронтовые скелеты из подвала полезли.

Сыщик аккуратно завернул блокнот, карту и серебряный портсигар обратно в клеенку, но прятать за плинтус не стал. Сунул сверток во внутренний карман куртки, туда, где холодную ткань грел штатный наган. Если в дом полезут гости — тайник вскроют в первую очередь. Документы должны быть при нем.

На столе остывали тети-пашины щи. Платонов заставил себя взять деревянную ложку, съел несколько обжигающих кислых ложек, механически пережевывая разваренную перловку, и натянул кепку.

Нужно было ехать на Петровку. В убойном отделе ждала текучка, отчеты по банде Жоржа Полундры и подготовка к праздничному дежурству. Но теперь каждый шаг по московским улицам приобретал совершенно иной привкус. Враг больше не прятался за кулисами Большого театра. Враг дышал в затылок из его собственной, не прожитой им фронтовой юности.

Глава 19

На Петровке в это утро пахло не праздничным пирогом, а паленым кабелем и яростью полковника Дронова.

Едва Алексей переступил порог оперативного зала на втором этаже, как навстречу ему из коридора вылетел взъерошенный Грач. Капитан был уже при параде — в застегнутом на все пуговицы темно-синем кителе, но форменная фуражка сидела на затылке чудом, а свежий пластырь на перебитом носу угрожающе топорщился.

— Леха, где тебя черти носят⁈ — зашептал Костя, цепко хватая напарника за здоровое плечо и увлекая к окну в тупике. — Тут такое началось — святых выноси! Сам генерал-майор из Главка звонил по закрытому аппарату, Дронов в кабинете за сердце хватается, валерьянку чуть ли не из горлышка глушит. Нас лично Крид к себе затребовал. Шестакова уже там, конспекты строчит!

— Что стряслось? — Алексей машинально прижал локтем правый бок, где во внутреннем кармане лежал завернутый в клеенку фронтовой дневник с топографической картой Бреслау. — Опять ростовские куролесят?

— Какое там ростовские! Ростовские со своей Каланчевкой теперь сопли на кулак мотают в камерах. Тут дело политическое, брат, дипломатическое! Ночью обнесли квартиру на Малой Бронной. Да не простую коммуналку, а личные хоромы вдовы товарища Вербицкого — того самого, что в сорок третьем наше посольство в Швеции держал, а после войны в наркомате внешней торговли сидел. Полномочный представитель, персональная пенсия, охрана на подъезде! И вот прямо у них под носом — дерзкий ночной налет. Вдову связали, прислугу в чулане заперли, выгребли все до чистой копейки!

Через две минуты они уже стояли в кабинете начальника убойного отдела.

Майор Крид, вновь облаченный в глухой шерстяной китель с золотой звездой Героя, стоял у настенной карты Москвы, заложив руки за спину. За столом с блокнотом наготове сидела Вера Шестакова. Ее темные волосы были строго убраны под форменный берет, на столе лежала раскрытая прокурорская папка с гербом, а лицо выражало предельную, холодную собранность.

— Явились, орлы? — не оборачиваясь, гулко уронил Крид. — Платонов, рука действует?

— В строю, товарищ майор, — четко отозвался Алексей.

— Значит так, — майор развернулся, и его светлые глаза вперились в сыщиков с тяжелой, свинцовой силой. — Полчаса назад поступило спецсообщение из дежурной части Краснопресненского райотдела. Дом номер двенадцать по Малой Бронной. Квартира Вербицкой Анны Всеволодовны. Время налета — между четырьмя и пятью часами утра, пока комендантский наряд на Патриарших пересменку сдавал. Вошли трое. Без лишней пальбы, чисто, по наводке. Брали не облигации госзайма и не столовый мельхиор. Вскрыли встроенный сейф шведской работы в кабинете покойного дипломата.

Вера подняла глаза от протокола:

— Похищена уникальная коллекция наградных знаков Российской империи. Полные банты орденов Святого Георгия и Святого Владимира с мечами в золоте и эмалях, жалованные знаки времен Семилетней войны, два десятка наградных золотых часов европейских дворов. Но главное — пропала золотая табакерка работы придворного мастера Позье, пожалованная императрицей Екатериной Второй князю Куракину. Вещь музейного значения, с эмалевой миниатюрой и крупным солитером на крышке. Оценке в советских рублях не подлежит вовсе.

У Платонова внутри словно лопнула тугая пружина.

«…екатерининским серебром, золотом в слитках и орденскими знаками» — всплыли в памяти черные фиолетовые строчки из сафьянового блокнота, оставленного прежним хозяином его тела. Точно такой же набор ценностей. Тот же характерный, редчайший след антиквариата, всплывающего на черном рынке столицы.