МУР 1951 (СИ), стр. 23

Авторитет молчал с полминуты, разглядывая пришельца так пристально, словно пытался просветить его рентгеном. В полуподвале стояла напряженная тишина: даже гармонист перестал перебирать лады, прислушиваясь к каждому слову. Врать уголовникам старой закалки было смертельно опасно — малейшая фальшь в интонации, одно неверное слово из милицейского лексикона, и перья из карманов вылетели бы мгновенно. Но легенда Платонова легла идеально: упоминание облавы, драки у Косого и реальная ссадина на лице сходились с тем, о чем уже шушукались дозорные на входе.

— Значит, мужика в плаще при тебе паковали? — негромко спросил Каленый, крутя в пальцах стопку.

— При мне, — твердо кивнул опер. — Шустрый такой, смуглый, зубы скалил до последнего, пока его монтировкой не успокоили. Орали еще что-то про легавого шпиона, который под Горбатого нос сует.

Каленый глухо, хрипло рассмеялся, откинувшись на спинку шаткого стула:

— Легавого, говоришь… Надо же, не соврал Косой. Значит, поймали-таки петровского засланца. Этот пес из МУРа третьи сутки вокруг наших хат кругами ходил, осведомителей щупал. Думал, самый умный, фронтовик хренов. Горбатый за ним личную команду отправил, чтоб по-тихому упаковали и концы завязали.

— И где он теперь? — как бы между прочим, с равнодушной ухмылкой бросил Алексей, доставая из кармана коробок спичек. — В Яузу спустили под лед?

— Рано ему под лед, — осклабился смотрящий, наливая себе из четверти мутной жидкости. — Горбатый велел до полуночи придержать. Паренька в дальнем дровянике за бойней привязали к столбу, чтоб остыл малехо перед допросом. Сам бугор с товарной станции подъедет, поспрашает легавого, кто его на заводскую полуторку навел, а уж опосля — перо под ребро и в топку паровозную. У Горбатого разговор короткий.

Внутри у Платонова все похолодело, но внешне лицо осталось неподвижной маской бывалого урки. Костя был жив, но счет шел буквально на часы.

— Круто у вас тут дела вершатся, — хмыкнул Алексей. — Мне до ваших разборок с ментами дела нет, своя шкура дороже. Пусти к печке погреться, Каленый. За постой заплачу, не нищий.

Опер небрежно сунул руку в боковой карман и выложил на сальное сукно стола тяжелый серебряный портсигар с гравировкой «За освобождение Варшавы», захваченный утром из квартиры. В тусклом свете керосинки металл блеснул благородным матовым сиянием.

Глаза авторитета хищно блеснули. Он протянул узловатую ладонь, взвесил вещицу на пальцах, щелкнул пружиной замка и удовлетворенно крякнул:

— Чистое серебро, золотников восемьдесят, не меньше… Ладно, Сапер. Вижу, парень ты тертый, правильный. Садись вон в угол к бочке, держи шкалик да картохи миску. Отдыхай до полуночи. А как менты с бульваров снимутся — проваливай на все четыре стороны.

Платонов коротко кивнул, взял миску и неторопливо пошел в полутемный угол за печью. Дорога к логову, где держали Грача, была ясна: дальний дровяник за старой бойней. Оставалось выждать удобный момент, тихо покинуть эту воровскую преисподнюю и вытащить напарника из петли до того, как на стрелку заявится сам Горбатый.

Сивушный чад в подвале «Трех топоров» с каждой минутой делался все плотнее, оседая на губах липкой маслянистой пленкой.

В дальнем углу, где в чаду керосинок резались в карты, вспыхнула короткая пьяная перебранка. Одноглазый шулер в засаленном пиджаке с визгом обвинил соседа в передергивании колоды, и тот без лишних предисловий приложил спорщика глиняной кружкой по переносице. Загремели опрокинутые скамьи, девки завизжали дурными голосами, а сидевшие рядом урки с радостным гоготом кинулись разнимать драчунов кулаками под ребра. Каленый, не поднимаясь со своего места, лишь лениво махнул тяжелой рукой с золотыми перстнями, отправляя подручных навести воровской порядок в зале.

Лучшего момента для ухода нельзя было и придумать.

Алексей аккуратно поставил недопитый шкалик на край бочки, надвинул кепку на самые брови и неслышно скользнул в темную нишу за голландской печью. Там, под ворохом прелой мешковины, обнаружилась низкая дощатая дверь, запертая всего лишь на ржавый деревянный вертушок — служебный лаз, через который в кабак с заднего двора таскали колотый лед и уголь. Старая петля предательски скрипнула, но за общим гулом кабацкой потасовки этого никто не услышал. Сыщик выскользнул в узкий ледяной проем и тут же захлопнул створку за собой.

Морозный ночной воздух после подвальной духоты ударил в лицо с такой силой, что перехватило дыхание.

Задворки старой бойни утопали в непроглядной, вязкой темноте. Под ногами хлюпала раскисшая от оттепели глина вперемешку со строительным мусором, ржавым кровельным железом и битым кирпичом. В нос ударил тяжелый, въедливый запах старой падали, костной муки и сырой гнили — земля здесь даже спустя годы хранила память о дореволюционных скотобойнях. Чуть поодаль, за полуразрушенным кирпичным забором, угадывались темные очертания массивного бревенчатого сарая с просевшей тесовой крышей.

Возле угла дровяника мерцал крошечный красноватый огонек.

Платонов припал к земле, укрывшись за грудой замшелых шпал, и замер, превратившись в слух. Ночь звенела редкими каплями с карниза да далеким глухим перестуком товарного состава на окружной ветке. У сарая переминались с ноги на ногу двое. Один, высокий и нескладный, в драном ватнике, курил в кулак, нервно оглядывая темный проезд; второй, приземистый крепыш в заячьем треухе с опущенными ушами, прислонился к косяку и монотонно водил бруском по лезвию массивного свинореза, высекая тихий, противный слуху скрежет.

— Долго там Горбатый с товарной телепается? — сипло бросил верзила, сплевывая окурок под ноги. — Пальцы в сапогах уже колом встали. Прирезали бы этого легавого в тишине, да в яму с известью спихнули. Чего с ним цацкаться?

— Цыц, Дылда, — огрызнулся крепыш, проверяя остроту жала ногтем большого пальца. — Бугор велел живым держать. Этот фраер с Петровки должен расколоться, кто ему масть сдал. Ежели менты про фабричную кассу догадались, значит, на заводе стукач сидит. А за стукача Горбатый лично кишки наружу выворачивает.

Алексей бесшумно выпрямился, натянул глубже шерстяной шарф и медленно, не прячась, пошел прямо к сараю. Шаги его по чавкающей грязи звучали нарочито тяжело и небрежно.

— Эй, часовые революции, — негромко, с легкой насмешкой окликнул опер, притормозив в трех шагах от крыльца. — Не надоело сопли на кулак наматывать?

Оба караульщика среагировали мгновенно: Дылда отшатнулся к бревнам, судорожно дернув полу ватника, а крепыш с треухом вскинул нож, припадая на полусогнутые ноги:

— Ты кто такой, черт подвальный? Откуда вылез? А ну стой, где стоишь, а то брюхо распущу до самого горла!

— Каленый прислал, — хладнокровно соврал Платонов, не вынимая рук из глубоких карманов пальто, где пальцы уже привычно и плотно сидели в чугунных кольцах кастетов. — Сказал, Горбатый задерживается, а легавого велел перепрятать в дальний погреб. У пивной опять ментовская облава закрутилась, сюда патруль на конях движется.

Дылда растерянно моргнул, опуская руку:

— Какая еще облава? Нам бугор велел на месте сидеть…

— А тебе, оглобля, голова дана, чтоб только шапку носить? — с леденящей злобой нажал Алексей, сделав быстрый шаг вперед и сокращая дистанцию. — Приказано сворачивать лавочку, пока нас тут всех тепленькими не накрыли!

Крепыш с ножом оказался сообразительнее подельника. Глаза его хищно сузились, скользнув по чистым бортам бостонового пальто незнакомца:

— Слышь, Дылда… А фраер-то заливает! От Каленого чужих не шлют, а этот больно чистенький для марьинорощинского бродяги! Вали его!..

Урка подался вперед, выбрасывая свинорез снизу вверх, метя прямо под диафрагму.

Платонов среагировал на долю секунды раньше. Сместившись влево по касательной, опер перехватил вооруженную руку нападавшего за запястье, намертво заломив сустав наружу, и в ту же секунду его правый кулак, утяжеленный полукилограммовой чугунной болванкой, с глухим, костяным треском впечатался бандиту точно под скулу.