МУР 1951 (СИ), стр. 120

Кованые скобы вывернуло из вековых гранитных косяков с сухим хрустом, кирпичная крошка брызнула во все стороны, и створка с громом рухнула внутрь коридора, подняв облако пыли.

— Уголовный розыск! Всем лежать, сукины дети! — рявкнул Грач, влетая в проем первым номером.

В полумраке дома мгновенно поднялся дикий, ошалелый шум. Из караульного помещения с матерным лаем выскочили двое в танковых комбинезонах. Один из них, стриженый лейтенантик с безумными глазами, вскинул короткий ППШ и нажал на спуск почти в упор, целясь Криду в грудь.

Очередь громыхнула оглушительно. Пули в щепки разносили наличники, рвали сукно на плечах майора, выбивая сизые клочья ваты и брызги темной крови, но исполин даже не замедлил шага. Лицо его оставалось каменным, только в бесцветных глазах полыхнула такая ледяная стужа, от которой у стрелка перекосило челюсть.

Сделав широкий шаг навстречу свинцовой струе, Крид голой ладонью перехватил раскаленный кожух автомата, с сухим щелчком вывернул оружие из чужих рук и наотмашь влепил лейтенанту оплеуху. Офицер кубарем покатился по выщербленному паркету, сшиб дубовый комод и затих в углу, раскинув руки. Второго охранника Громов без лишних разговоров огрел прикладом по затылку:

— Отдохни, служивый, пока старшие разговаривают!

— Наверх, Леха, ходу! — глухо скомандовал Крид, выдергивая из своего плеча сплющенную пулю и даже не глядя, как рваная рана на глазах начинает затягиваться свежей розовой пленкой.

Платонов взлетел по скрипучим ступенькам на второй этаж, перемахивая через две ступени. На узкой площадке навстречу выскочил майор Саблин — адъютант заговорщиков. В руке офицера тускло блеснул вороненый «ТТ».

Саблин уже накладывал мушку на грудь Алексея, но старлей не стал испытывать судьбу в огневой дуэли. Резко качнувшись влево, Платонов снизу вверх ударил стволом своего автомата по запястью комбата. Пистолет с жестяным звоном отлетел в сторону, пуля вспахала штукатурку под потолком, а в следующее мгновение Алексей припечатал майора локтем под дых. Тот захлебнулся собственным вздохом, согнулся пополам, и сыщик отработанным броском через бедро приложил штабиста лопатками о половицы:

— Лежать, товарищ майор! Откомандовался.

Дверь в глубине коридора распахнулась настежь.

На пороге просторного кабинета, где в воздухе висел едкий сизый чад паленой бумаги, стоял сам генерал-лейтенант Шахов.

Форменный китель комкора с тремя рядами орденских планок и золотой звездой Героя был расстегнут. Левой рукой военачальник торопливо заталкивал в раскаленное нутро чугунной буржуйки пачки исписанных листов, а в правой сжимал взведенный трофейный «Вальтер», нацеленный Платонову прямо в переносицу. В углу комнаты испуганный молоденький сержант в наушниках отчаянно крутил верньеры радиостанции, но из динамика доносился лишь пустой шорох оборванного провода.

— Стоять, тыловые крысы! — хрипло, со срывом в голосе выкрикнул Шахов. Желваки на скулах генерала ходили ходуном, рука со стволом была твердой, привычной к фронтовой пальбе. — Я танковые корпуса через Вислу водил! Я под огнем самоходок не пятился! Не вам, петровским держимордам, меня на поводке таскать! Всех положу!

Сзади тяжело, с глухим скрипом ступеней подошел Крид.

Вид начальника убойного отдела мог свести с ума любого бывалого фронтовика. Изрешеченная пулями куртка свисала клочьями, обнажая могучую грудь, на которой прямо на глазах онемевшего генерала затягивались кровавые пробоины, а вытолкнутый из плоти свинец со звоном падал на пол. Светлые глаза великана смотрели на мятежника без злобы — с той бесконечной, безжалостной тяжестью, перед которой любая генеральская спесь превращается в пыль.

Шахов отшатнулся к столу, сбив настольную лампу. Дуло «Вальтера» мелко задрожало, а с лица командующего моментально сошла вся краска, оставив смертную, землистую бледность:

— Господи помилуй… Ты… ты кто такой будешь?.. Из каких штрафбатов тебя вырыли?..

— Я тот, кто хоронил твоих предков, генерал, — медленно, раскатистым басом произнес Крид, надвигаясь на заговорщика. — И тот, кто не даст тебе положить под гусеницы мальчишек ради генеральской обиды. Брось железо, Шахов. Никакой «Бури над Волгой» не будет. Заглохла твоя буря.

Генерал судорожно сглотнул, перевел ошалелый взгляд с чистой груди Крида на неподвижный ствол Платонова, и пальцы его сами собой разжались.

Пистолет со стуком брякнулся на паркет.

В ту же секунду в кабинет протиснулся Громов. Не теряя времени на разговоры, разведчик подскочил к буржуйке, поддел ногой ведро с пожарным песком и вывернул его прямо в раскаленное жерло печи. Пламя зашипело, подавилось гарью, выпустив облако черного дыма, но большая часть оперативных документов осталась цела.

— Вот и ладушки, вот и погрелись, — осклабился Грач, вытаскивая обугленные папки за краешки. — Нечего казенные дрова переводить, товарищ генерал. Бумажки эти нашему прокурору ох как пригодятся.

Платонов подошел к железному сейфу в углу комнаты. Внутри лежали ровные стопки документов с грифами особой важности: схемы развертывания танковых полков вокруг столицы, таблицы позывных правительственной связи и тот самый расстрельный список на три сотни фамилий, скрепленный подписью генерала Воропаева.

Алексей аккуратно сгреб бумаги в полевую офицерскую сумку, защелкнул замок и шагнул к распахнутой форточке, выходившей на лесную просеку. Достав из кармана тяжелую сигнальную ракетницу, опер загнал в ствол зеленый патрон с толстым медным донцем и вскинул руку вверх.

Сухой щелчок бойка — и шипящая изумрудная комета с визгом взмыла в серое весеннее небо, рассыпаясь яркими искрами над кронами кунцевских сосен.

Сигнал пошел. Там, на шоссе у райотдела, Вера уже снимала трубку правительственного коммутатора, чтобы доложить в комендатуру Кремля о ликвидации теневого штаба.

Крид тяжело оперся ладонями о подоконник, вдыхая свежий лесной воздух, выдувавший из кабинета пороховую вонь. Майор посмотрел на край поднимающегося над лесом бледного солнца и негромко, устало усмехнулся:

— Ну вот и отстрелялись, орлы. Чисто сработали, без лишней крови. Москва может спать спокойно.

Громов уже вязал генералу руки за спиной телефонным проводом, приговаривая с озорным фронтовым прищуром:

— Ты не дергайся, ваше превосходительство, узелок морской, надежный. На Лубянке развяжут, там умельцы сидят вежливые, чайку нальют, обо всем расспросят.

А Платонов стоял у окна, слушая, как далеко на шоссе уже завывают сирены приближающихся оперативных машин главка. Весеннее утро пятьдесят второго года вступало в свои права — холодное, ясное и мирное. Город был спасен, а впереди их ждала обычная, нескончаемая милицейская служба.

Глава 39

Майское воскресенье ворвалось в Малый Казенный переулок не по-казенному щедро, выплеснув во двор охапки теплого, напоенного молодой зеленью света. За распахнутыми настежь двойными рамами вовсю звенели неугомонные воробьи, делившие место в густых зарослях зацветающей сирени, а из открытого окна на первом этаже доносился глуховатый, скрипучий голос патефона: Утесов с хрипотцой пел про одесский лиман и темную ночь.

Впервые за долгие месяцы на Платонова не давила железная необходимость вскакивать по тревоге, застегивать кобуру и нестись сломя голову на Петровку.

После кунцевской операции заговорщиков раскатали в лепешку тихо и беспощадно: Шахова со всем его штабом увели по линии военной контрразведки без лишней газетной шумихи, дивизии вернулись в казармы, а опергруппа убойного отдела получила неслыханную по тем временам награду — трое суток законного отгула.

В каморке стоял густой, терпкий дух льняного масла, пинена и сосновой смолы. На широком подоконнике грелся старый трехцветный кот тети Паши, лениво жмурясь на пылинки, кружившие в косых солнечных лучах. Сама хозяйка еще утром, гремя ухватами на кухне, сунула Алексею миску горячих ноздреватых оладий с земляничным вареньем и строго-настрого наказала: «Отоспись хоть раз по-человечески, соколик, на тебе ж лица нет от этих твоих бандитских облав».