МУР 1951 (СИ), стр. 116

Из глубины разорванной плоти послышался глухой, дробный треск: раздробленные свинцом кости ключицы шевелились, вставая в пазы с мягким хрустом притертого механизма. Мышечные волокна под кожей задвигались тонкими багровыми жгутами, переплетаясь заново, закрывая собой обнажившиеся ребра.

В следующий миг из самого центра сквозной раны в груди с влажным щелчком вытолкнуло сплющенную латунную пулю с надломанным стальным сердечником. Следом со звоном упала вторая, третья — изуродованные свинцовые лепешки выкатывались наружу, мягко оседая во влажный мох под взглядом остолбеневшего сыщика.

Кожа на теле майора стягивалась стремительно, словно рубец от ожога под воздействием мощного электрического разряда: розовая свежая ткань затягивала пулевые каналы, оставляя после себя лишь темные, сизые пятна, похожие на старые фронтовые отметины десятилетней давности.

Мутная пелена на глазах великана лопнула.

Крид моргнул, перевел дыхание и оперся здоровой ладонью о край замшелого валуна. Мышцы на восстановленном левом плече напряглись, сустав с коротким щелчком встал на место. Исполин тяжело, но абсолютно уверенно поднялся во весь свой чудовищный двухметровый рост, стряхивая с остатков разорванного кителя прилипшую хвою и комья мерзлой земли.

Платонов медленно поднялся следом, не выпуская нагана из руки. Оперативник из двадцать первого века, материалист до мозга костей, привыкший доверять лишь баллистической экспертизе, пороховой копоти и следам на гильзах, сейчас стоял перед лицом первобытной, необъяснимой бездны.

Майор стоял перед ним прямо. Дыхание Крида выравнивалось с каждой секундой, широкая грудь вздымалась мерно, и лишь в глубине его светлых, бесцветных глаз застыло такое бесконечное, ледяное утомление, словно этот человек прожил на свете не одно тысячелетие.

Крид провел тыльной стороной ладони по лицу, стирая запекшуюся на губах кровь, сплюнул темным сгустком на серый снег и повернул тяжелую седую голову к Платонову.

— Спрячь волыну, старлей, — глухим, утробным басом произнес майор. Голос его еще слегка вибрировал от нечеловеческого напряжения, но в нем уже звенел привычный командирский металл. — Простудишь револьвер, осечку даст, когда стрелять придется.

Алексей медленно опустил ствол, не отрывая взгляда от гладкой, затянувшейся кожи на шее командира, где еще минуту назад зияла смертельная дыра от бронебойного патрона:

— Что вы такое, Виктор Иванович?..

Майор скривил губы в короткой, горькой усмешке, оправил свисающие клочья темно-синего сукна и подошел к Платонову вплотную, заслонив собой свет весеннего неба:

— Не здесь, Алексей. И не сейчас. Грача держи на поводке, ему это зрелище ни к чему — он парень верный, но простой, как солдатский котелок. Такое знание ему только сон испортит. Скажешь, что меня спасла немецкая бронеспинка сиденья, а пулеметчик стрелял по касательной.

Крид тяжело вздохнул, и в светлых зрачках великана блеснула темная, тревожная дума:

— Колю жалко. Чистый мальчишка был, честный… Не за ним охотились, за мной пришли. Знали, суки, маршрут. Знали, где завал устроить. Это не бандиты, Платонов. Это военные. Причем из тех, кто генеральские лампасы носит и в Генштабе за картами сидит.

Майор нагнулся, подобрал из мха одну из вытолкнутых его телом пуль, взвесил на широкой ладони и сжал пальцы в кулак, смяв свинец в лепешку:

— Слушай мой приказ, Алексей. Сейчас берешь «победу», забираешь тело Воронова и дуешь на Петровку. Мальцеву доложишь лично: нападение неизвестной диверсионной группы, майор Крид контужен и ушел в лес преследовать отходящих стрелков. Официально меня до завтрашнего утра в Москве нет.

— А вы куда? — нахмурился Платонов.

— К вечеру жди меня за Сокольниками, на старой просеке у Лосиного Острова. Знаешь там охотничью беседку у торфяных болот?

— Знаю.

— Вот там и потолкуем, старлей, — Крид взглянул на него странным, пронизывающим взглядом, от которого у сыщика мороз продрал по коже. — Пора нам с тобой карты раскрывать. До последней масти. Ты ведь тоже не из наших казарм шагнул в эту весну, Платонов. Я твою походку еще под Кенигсбергом заприметил. Ступай к Грачу. И помни: в управлении никому ни слова. Стены на Петровке нынче чужими ушами обросли.

Апрельские сумерки опускались на подмосковные леса тяжело и вязко, словно сырое солдатское сукно. Над верхушками вековых сосен в Лосином Острове еще тлела узкая, тусклая полоска лимонного заката, но внизу, среди непролазных зарослей крушины и топких берегов старых торфяных канав, уже вовсю хозяйничала глухая ночная тьма. Воздух здесь был особенным, густым и колючим: пахло прелой корой, оттаявшей болотной жижей, горьким багульником и застарелым духом торфяников, над которыми клубился седой клочковатый туман.

Платонов шел по еле заметной охотничьей тропе, мягко ступая яловыми сапогами по влажному мшистому настилу. После изматывающего дня на Петровке голова гудела, как пустой чугунный котел. В управлении все эти часы стоял форменный ад. Генерал-комиссар Мальцев рвал и метал, требуя результатов по утреннему расстрелу на Можайке, полковник Дронов с бледным лицом бегал по этажам и строчил секретные депеши в комендатуру Кремля, а Грача пришлось едва ли не силой поить водкой и запирать в каптерке, чтобы тот со взведенным пистолетом не рванул прочесывать казармы окрестных гарнизонов в поисках убийц Коли Воронова. Алексей сдержал напарника, отстоял наспех придуманную легенду и вырвался из города только тогда, когда столицу накрыла глухая мартовская мгла.

Впереди, на мысу между двумя торфяными заводями, показалась круглая бревенчатая беседка. Ее срубили еще до революции егеря Сокольничьего общества: тяжелые замшелые венцы из кондовой лиственницы, конусообразная дранчатая крыша, на треть обвалившаяся от тяжести зимних снегов, и широкий очаг из дикого булыжника посреди земляного пола. Сквозь узкие оконные проемы пробивался крошечный, почти не дававший дыма рыжий огонек.

Платонов подошел бесшумно, держа руку в кармане москвички на шершавой рукояти нагана, и осторожно толкнул рассохшуюся дощатую дверь.

Майор сидел на скамье у самого огня. На командире была надета старая охотничья куртка из грубого брезента на собачьем меху, стянутая простым ремнем без бляхи. Ни бинтов, ни следов утреннего кровавого месива на исполине не осталось вовсе — широкая шея начальника убойного отдела была чистой, а могучие руки неторопливо щепили сосновые лучины, подкармливая ровное пламя очага. На закопченных булыжниках стоял сплющенный солдатский котелок, в котором весело булькала темная пахучая вода с плавающими брусничными листьями и смолистыми почками.

Крид даже не шелохнулся при звуке шагов, лишь небрежно подбросил сухую ветку в огонь:

— Проходи, Алексей. Садись к теплу, сырость из костей выгоняй. Чай готов, чистый сбор, без городской химии.

Сыщик опустился на чурбак напротив майора, расстегнул пальто. В полумраке беседки свет очага играл на суровом, словно вырубленном из серого гранита лице великана. В отсветах костра Крид казался огромным древним изваянием, пережившим не одну человеческую эпоху.

Алексей достал жестяную коробочку, выкатил на ладонь круглый мятный леденец, но в рот класть не стал — просто сжал в кулаке, не отрывая взгляда от спокойных, бесцветных глаз собеседника:

— Долго мы в прятки играть будем, Виктор Иванович?

Майор снял котелок с огня толстой холщовой тряпицей, достал из вещевого мешка две эмалированные кружки со сколами на донцах и щедро плеснул в них темного терпкого взвара. По беседке поплыл смолистый, дурманящий лесной дух.

— А мы с тобой и не играли, Платонов, — ровно отозвался великан, протягивая кружку сыщику. — Мы просто присматривались. Я ведь не так давно, аккурат прошлой весной пятьдесят первого, нутром почуял: не наш ты человек. Вроде служишь справно, в звании старлея ходишь, карточки хлебные отовариваешь, а посмотришь в глаза — там совсем другая даль плещется.

Алексей медленно отпил обжигающего отвара. Настой приятно вязал рот, разливаясь по телу сухим, густым жаром.