Коновал (СИ), стр. 77

— Вот так и беседуем, — сказал он нам. — Я спрашиваю, он бережет язык. Зюзин говорит, еще день дать. Я уже сомневаюсь, что из него можно что-то вытянуть.

Иван посмотрел на пленного тяжело, с отвращением.

— А из Слободы что пришло?

Бельский подтянул к себе еще один лист.

После смерти лекарского помощника люди Богдана стали выяснять, кто подходил к нему в последние дни. Сразу почти ничего не получили: помощник был человек невысокий по положению и постоянно мелькал среди слуг. Теперь нашли двух свидетелей, которые независимо друг от друга вспомнили одного приезжего.

— Имени нет, — сказал Бельский. — Один видел его у лекарских покоев. Другой — возле заднего двора. Лет около сорока, борода русая с сединой, рост средний. Кафтан хороший, ворот меховой. По такому описанию я половину Москвы могу сюда пригнать.

Он прочитал еще несколько примет. Один свидетель запомнил прямой нос. И шапку назвал темной.

Бельский дошел до конца записи и задержал палец на строке.

— А вот это оба вспомнили отдельно.

Иван придвинулся ближе.

— Что?

— Левая рука у человека испорчена. Мизинец и соседний палец сгибаются плохо.

Я невольно перевел взгляд на пленного.

Ничего.

Он все так же смотрел себе под ноги.

Бельский продолжил:

— Первый заметил, когда тот серебро доставал. Серебро он держал правой рукой, мешочек — левой; два крайних пальца почти не сгибались. Второй видел его на коне: повод в левой кисти прижимал ладонью.

После перелома или глубокого пореза человек вполне мог годами держать кисть именно так. Причин оставалось несколько, зато сама картина встречалась куда реже русой бороды и хорошего кафтана.

Бельский снова обратился к пленному:

— Человек с такой рукой тебе знаком?

Мужик даже глаз не поднял.

Иван нетерпеливо шевельнулся, однако Богдан остановил его жестом. Сам подошел ближе к лавке и присел напротив пленного.

— Я имени сейчас не прошу. Посмотри на меня. У того, кто тебя нанял, левая рука была цела?

Несколько мгновений пленный молчал.

Он дышал тяжело, губы пересохли. Пленный упорно смотрел вниз. Потом на одно мгновение посмотрел на бумагу в руке Бельского и снова опустил глаза.

Этого хватило, чтобы я заметил движение. Богдан, скорее всего, тоже заметил. Вопрос повторять он не стал.

Вместо этого поднялся и вернулся к столу.

— Ладно. Сиди.

Мужика увели. За дверью послышались удаляющиеся шаги, и в комнате стало тихо.

Иван первым нарушил молчание:

— Дернулся.

— Видел, — отозвался Бельский.

— Если боится говорить, значит, узнал.

— Или понял, что мы хотим услышать. После дыбы человек и от собственного имени шарахаться начнет, коли его правильно спросить.

Бельский был прав. Он вытащил маленький листок, где были записаны имена трех исчезнувших слуг.

— Теперь другое. Первый беглец за день до ловушки брал для кого-то лошадь у внешнего двора. Сказал — по поручению. Чье поручение, никто тогда спрашивать не стал. Второго видели возле той части гостевого двора, куда обычно ходить ему было незачем. Про третьего пока одна грязь: мог удрать от страха, мог вслед за приятелями.

Иван взял листок.

— Они друг друга знали?

— При свите все хоть лицом знакомы. Мне нужно больше.

Он собрал бумаги вместе и прижал ладонью.

— Пока у нас человек с испорченной рукой, трое беглых и один молчун, которого можно хоть наизнанку вывернуть, — имени от этого не прибавится.

Иван перечитал три записи еще раз и положил лист обратно.

Бельский отдельно отодвинул бумагу с описанием неизвестного, рядом положил имена сбежавших слуг.

Получалось четыре человека.

Иван покосился на меня и задал вопрос:

— Что скажешь, Сухой? Ты в этом мастер. Говори.

Чего? В смысле, мастер?

Глава 29

Я посмотрел на Ивана Ивановича, потом на Бельского. Богдан Яковлевич держал ладонь на листе с именами трех беглецов. Оба ждали ответа, словно царевич спросил меня о чем-то привычном.

— Это в чем же я мастер?

Иван нахмурился.

— Ты беглых искать умеешь. Вспомни, как Микулина привез.

Микулина я не помнил. Бельский пристально посмотрел на меня.

— А гнедого его помнишь? Ты еще бранился, что такого мерина загнали из-за дурной головы. Под Клином дело было. — Бельский прищурился и прошептал, — Аль, царь-батюшка все мозги тебе вышиб?

При упоминании гнедого в висках резко кольнуло. Я ухватился за край стола. Обычно после такого вспоминалось что-нибудь короткое: рукав, кровь на сапоге. Иногда я слышал голос, но разобрать, кому он принадлежал, не мог. На этот раз боль все не проходила, а спустя несколько мгновений я уже стоял во дворе.

Под рукой горячая шея рыжего жеребца, шерсть на ней слиплась от пота. Я знал, что зовут его Буян и неделю назад он рассек заднюю ногу о наст. Помнил даже, что старший конюх сегодня снова будет ругаться из-за мякины в овсе. За голенище я сунул нож, в ворот кафтана зашил три серебряные монеты. Мне едва перевалило за двадцать. Я мерз во дворе Александровской слободы и второй час ждал, решат ли государевы люди, годен я им на службу или можно ехать обратно.

Нас собрали с десяток. Кто-то прибыл со слугой и двумя конями, кто-то, как я, явился один. Подьячий время от времени выходил из сеней и выкликал очередного служилого. Одного отпустили почти сразу. Другого держали долго; выбравшись наконец во двор, он велел своему человеку седлать и до самой коновязи бранился вполголоса.

Рядом со мной грел руки над жаровней пожилой сын боярский из-под Ростова. Он кивнул на уходившего:

— Из-за шурина его завернули. Тот у князя служит, а здесь нынче всю родню до последнего человека переберут.

— И шурина хватило?

Мужик покосился на сени и поднес ладони ближе к жару.

— Государь себе особый двор собрал. Земли поделил: часть в опричнину взял, прочими по-прежнему ведают. Теперь людей набирает, чтоб от князей здешних поменьше зависели. Так что про родню тебя непременно спросят. И у кого кормился, тоже вспомни. Коли денег кому должен — лучше сразу скажи.

До этого дня меня все это мало касалось. Государь отвел себе часть городов с волостями, перевел туда своих служилых. Прежних владельцев с иных земель велели переселить. Остальной страной управляли прежним порядком; ее уже называли земщиной. Для меня пока важнее было другое: кто станет моим начальником и куда пошлет. Если примут, и назначать на службу, и спрашивать за нее будут здесь, при государевом дворе.

В моем веке я представлял себе опричнину совсем иначе. Здесь люди мерзли, дожидаясь, когда их позовут, и переживали из-за какого-нибудь шурина. Прежде чем взять их на службу, царь хотел выяснить, кому они приходятся родней и чьей помощью пользуются. Молодому Сухому надо было ответить на те же вопросы.

Меня позвали после полудня. За столом сидел подьячий, рядом устроился мужчина лет сорока в хорошем темном кафтане. Оказалось, обо мне уже немало записали на лежавшем перед ними листе.

— Отец твой где служил? — спросил мужчина.

Я ответил. Он тут же назвал дядю по матери и поинтересовался, давно ли мы виделись. Потом добрался до мужа двоюродной сестры. Тут мне самому стало любопытно: я об этом родственнике едва помнил.

— С людьми князя Шуйского знаком?

— С двумя в обозе сходился. Одного Гришкой звали, второго имени не помню.

— Что за дело у вас было?

— Овес у них покупал. Потом еще раз встретились на постоялом дворе.

— Деньги занимал у них? Письма куда-нибудь передавать просили?

— Ничего такого. За овес я сам платил.

Мужчина спросил еще, обращался ли я к ним с просьбами за других людей. Подьячий записывал ответы. Потом меня расспрашивали, кому я должен и кто помогал после смерти отца. Выясняли, у кого останавливался в Москве, к кому пошел бы за деньгами в случае нужды. Через некоторое время мужчина опять завел речь о Гришке из обоза. Спрашивал чуть иначе, но про то же самое. Меня это начало злить: видно, ждал, когда запутаюсь.