Коновал (СИ), стр. 6

Я опустил голову, как подсказывала привычка Сухого.

— Государь…

Продолжить оказалось трудно. Про беременность, Репина и Смуту говорить нельзя. Слово «защитил» тоже опасно: выходило, что я сам решил защищать царевичеву жену от государя.

Иван Васильевич перевел взгляд на покров, которым прикрывалась Елена.

Второй караульный напрягся. Его положение было еще хуже моего: приказа входить не было, Сухой нарушил службу сам, а остановить его товарищ не смог.

Иван Васильевич посмотрел на мою руку. Под тканью уже нарастала припухлость.

Я молчал. Елена пошевелилась на лавке. Царь сразу повернулся к ней, и она опустила глаза. Одна из женщин наконец решилась подойти, однако Елена остановила ее легким движением ладони.

Теперь она боялась уже и за меня. Слишком внимательно следила за происходящим и, похоже, прекрасно понимала, что удар, предназначенный ей, принял Сухой. Расплатиться за это я мог прямо сейчас.

Иван Васильевич снова повернулся ко мне.

— Подыми зенки, пес.

Я подчинился. Мне встречались люди, которые привыкли получать свое благодаря должности. Владельцы хозяйств и начальники умели заставить окружающих соглашаться с собой тупо по праву должности. Иван Васильевич отличался масштабом последствий. Он мог решить судьбу человека почти сразу.

Царь перехватил посох и снова поднял руку, теперь в мою сторону.

Левая после первого удара почти не годилась для защиты. Я отвел ее ближе к корпусу и остался на месте. За спиной сидела Елена, справа мешала лавка, поэтому нормально отступить не получалось.

Иван Васильевич поднял посох выше плеча. Никто в комнате не решился заговорить.

Я приготовился сместиться вправо и пригнуться. Принимать второй удар рукой совсем не хотелось. Наверное, так тоже нельзя было делать в этом веке, но жизнь мне дорога, инстинкты, чтоб их.

В коридоре послышался шум. У двери кто-то сказал:

— Царевич.

Иван Васильевич повернул голову.

Я сразу ушел вниз и опустился на правое колено. Покров все еще лежал на предплечье, свободный край оказался на полу. Елена подтянула покров к себе, еще сильнее укрываясь им. Мне же из такого положения было проще броситься в сторону, если царь все-таки решит закончить начатое.

В комнату вошел Иван Иванович.

Лицо показалось знакомым по портретам. После той школьной экскурсии я действительно какое-то время увлекался Грозным и его сыновьями. Потом добрался до книг про опричнину и переписку с Курбским. Увлечение прошло, даты перемешались, зато некоторые лица запомнились.

На картине Репина царевич навсегда остался умирающим в руках отца. В комнату вошел мужчина около тридцати, крепкий и широкоплечий. Двигался он быстро. Темная борода подчеркивала сходство с Иваном Васильевичем. Нос такой же крупный, лицо вытянутое. Глаза сидели глубоко, хотя молодость делала черты резче.

Он вошел уверенно, по хозяйски. Потом посмотрел на жену и остановился посреди шага.

Несколько секунд Иван Иванович видел только Елену. Она сидела на лавке, прижимая покров к груди одной рукой, другую держала на животе. Потом царевич перевел взгляд на меня, мою поврежденную руку и отца с посохом.

На мгновение на лице появился страх.

— Елена?

Она подняла глаза.

Иван Иванович быстро подошел, чуть оттолкнув меня, наклонился к жене и осмотрел ее лицо. Затем взгляд опустился к животу. Как она одета, его явно не интересовало.

— Больно?

— Меня не задело. Сухой…

Елена посмотрела на меня. Царевич тоже повернулся. О как, оказывается мою фамилию-прозвище сами Рюриковичи знают. Неожиданно.

По реакции младшего Ивана было понятно, что Сухого он знает. Он задержал взгляд на покрове и поврежденной руке, потом развернулся и посмотрел на отца.

Иван Иванович разозлился.

Я много раз видел это у людей после испуга за близкого. Царевич выпрямился и сжал правую руку у пояса.

— Отец?

Иван Васильевич чуть ниже опустил посох и перевел взгляд с меня на сына.

Когда они оказались рядом, я вспомнил, почему когда-то так сильно увлекся Грозным после той экскурсии. В книгах между его учеными спорами и жестокими решениями лежали десятки страниц. Здесь все соединялось в одном человеке, который несколько минут назад рассуждал о порядке в доме и тут же пустил в ход посох.

Иван Васильевич все еще злился. Несколько секунд он смотрел на сына так, словно ожидал, что тот сам поймет причину и согласится с отцом. Иван Иванович согласия не показывал, и царь заговорил сам:

— Жена твоя забыла порядок в государевом доме.

Царевич повернулся к Елене. Та сидела тихо, только пальцы на животе немного дрожали.

— Она дитя носит.

— Тем паче должна помнить, кто она.

— И за это ее посохом?

Вот так, догадливый, однако. Или Грозный любит посохом махать? Иван Васильевич вскинул подбородок.

— Ты мне указывать пришел?

Он пока не кричал и от этого становилось только хуже: оба еще слышали друг друга и все равно шаг за шагом заводились. Гены, мать их…

Иван Иванович подошел ближе к отцу.

— Я спрашиваю за жену.

— У меня?

— А у кого же, коли она здесь перед тобой?

Елена сразу протянула руку и схватила мужа за рукав.

— Иван, довольно. Я цела.

Он повернулся к ней и накрыл ее пальцы ладонью. На несколько секунд передо мной оказался просто молодой мужчина, испуганный за беременную жену.

Иван Васильевич внимательно смотрел на них.

По его лицу трудно было понять, что его задело: неповиновение сына или то, что все происходило при свидетелях. Потом Иван Иванович снова выпрямился.

— Ты ее напугал, отец.

— А ты меру забыл.

— Я за свой дом отвечаю.

— Пока я жив это мой дом.

Иван Иванович покраснел. До этого он еще пытался держать голос спокойным, но теперь заговорил с легким клекотом:

— Это и мой дом тоже. И жена — моя. И дитя — мое.

Елена снова потянула его за рукав, однако царевич уже смотрел только на отца.

Я оставался на одном колене в двух шагах от них. О женской одежде оба давно забыли. Передо мной стояли отец и сын, слишком похожие друг на друга и одинаково непривычные к тому, что им не уступают. У Ивана Васильевича была власть. Иван Иванович вырос наследником и тоже не собирался отступать.

Да уж, Репин все же точно изобразил их. «Иван Грозный и сын его Иван».

Передо мной стоял живой и здоровый Иван Иванович, а в руках его отца оставался посох.

Я читал разные версии про их ссору. Одни связывали ее с Еленой, другие считали этот рассказ ненадежным и приводили иные причины, включая военные дела. Сейчас все действительно началось с Елены. Доказать этим историческую версию было нельзя. У отца с сыном явно хватало старых обид, чтобы очень быстро забыть первоначальный повод. Что-то мне подсказывает, что прямо сейчас между ними обиды далеко не нынешние, там явно много чего скопилось.

Иван Иванович сказал что-то о чести жены. Отец перебил его и напомнил, кто перед кем стоит. Через несколько секунд они уже говорили одновременно.

Я смотрел на их руки.

При работе с животными перед дракой важнее всего было положение корпуса. Люди правда лучше прячут намерения, только сейчас никто ничего не скрывал. Царевич подался вперед. Иван Васильевич покрепче взял посох и поставил правую ногу так же, как перед первым ударом.

— Государь, — вырвалось у меня, однако он никак не отреагировал.

Царевич бросил еще несколько слов. Среди них удалось разобрать «жена» и «сын твой». Иван Васильевич резко ответил. На этот раз сын задел его сильнее Елены или меня. Царь смотрел на него как на человека, который посмел перечить отцу при посторонних.

Иван Иванович тоже перестал замечать окружающих.

Грозный вскинул посох.

Да твою ж…

Теперь никакая экскурсия не нужна. Царевич стоял совсем рядом, голова и плечо открыты. Замах он видел, вот только перед отцом не отступил.

Левой рукой я почти ничего не мог сделать. Пальцы онемели, при сгибании локтя боль отдавала в плечо. Хватать государя правой означало навалиться на него всем телом, после чего объяснений мне, скорее всего, уже никто не даст.