Жрец Хаоса. Книга ХVII (СИ), стр. 37

В совете звучала ещё одна очень честная и не очень удобная фраза: никто и никогда не скажет, как правильно, ведь правильно будет иметь исключительно субъективную точку зрения. Мне же нужно было нести ответственность за свои решения. Поэтому я и только я был мерилом собственных действий. А ещё накатило воспоминание, в котором женский голос, явно не принадлежавший матери, но чья обладательница гладила меня по голове в детстве, тихо вёл со мной беседу:

— Знаешь, что я тебе могу сказать, Юра, прожив три свои жизни? В любой из них мне было и больно, и радостно. Я любила и была любима. Чувства всегда идут об руку. Но уж чего точно не было и чем я наверняка горжусь, что ни за одну из своих жизней мне не было стыдно и не осталось сожалений за свои решения и поступки. Поэтому нужно учиться жить так, чтобы не прятаться от жизни, испытывая весь спектр даримых ею чувств и эмоций, но при этом не испытывать стыда и сожалений за собственные решения.

Как ни странно, после посещения Варсуса, его ледяной твердыни, воспоминания из прошлой жизни возвращались без сопровождения боли. Да, они проносились краткими вспышками, возможно, были лишены многих подробностей, но воспринимались легче. Будто моя собственная память наконец-то начала со мной сотрудничать, а не сопротивляться, и пробиваться навстречу мне сквозь блоки. Как бы то ни было, даже из тех отголосков воспоминаний, из тех обрывков информации, которые я собирал о своей прошлой жизни, я не мог понять одного: как при таком воспитании и вроде бы адекватном окружении я мог превратиться в прошлом в некоего маньяка и урода, которого после смерти отправили на перевоспитание в этот мир? Вот уж загадка всех загадок.

Но следуя указаниям женского голоса, видимо, тоже приходящегося мне некой роднёй, я решил не ломать голову над этим. Хоть я и не помню своей прошлой жизни, в этой мне пока стыдиться и сожалеть было не о чем. А чтобы так продолжалось и дальше, мне придётся, как канатоходцу над пропастью в грозу, пройтись по тросу, натянутому между интересами личными и мировыми, и удержать баланс, оставаясь человеком и не примеряя на себя корону небожителя.

В практическом же отношении это означало, что между попытками очертя голову спасать этот бренный мир не стоило забывать и о самых близких и родных мне людях, и об обещаниях им данных, которые следовало выполнять. Ещё в канву размышлений мне внезапно вспомнилась фраза, брошенная на тот момент уже Андреем Алексеевичем в качестве императора во время видения, подаренного мне Хаосом: «Да что ты знаешь о любви? Свою ты просрал, не успев спасти, и сейчас корчишь из себя героя».

Чего-чего, а этого я точно не хотел. Понятно, что пятнадцать лет по местным меркам, оставшиеся до Долгой ночи, не такой уж большой срок. И в то же время, если бояться жить в преддверии катаклизма, способного уничтожить мир, то, по сути, внутренне мы умрём раньше от страха, чем от самого катаклизма. Нужно любить, жить, дружить, спасать, воевать, ругаться, ссориться, мириться — и всё это ради того, чтобы было ради кого сражаться, чтобы не превратиться в безликих статистов, потерявших в жизни любые цели, кроме одной — выжить в предстоящей мясорубке.

Потому, выходя из бального зала поместья Берсеньевых где-то в шесть часов утра, когда за окнами ещё царила декабрьская ночь, сонные слуги бродили по особняку, отправляясь готовить завтрак, протапливать печи, готовить дом к новому дню, я в голове постепенно выстраивал логику поведения вместе с последовательностью действий. Одной из них был разговор с бабушкой, которой явно одной из первых следовало рассказать о всём произошедшем в Скандинавии. В городской особняк я уходил порталом, стараясь никого не потревожить. Уходил по привычке в бабушкину лабораторию, чтобы никого не смущать своими способностями.

Мне кажется, я недооценил стремление Кхимару и княгини разобраться с природой изменённых. Ибо, появившись в лаборатории, тут же лицезрел картину, достойную, в общем-то, неплохого фильма ужасов. На операционном столе был прикреплён ремнями Демир. А вокруг него со стёклами, пинцетами, скальпелями и зажимами кружили, словно вороны, бабушка и Кхимару. При этом у противоположной стены располагался стол с множеством образцов кожи и тканей. Демир выглядел словно кочан капусты, который постепенно слой за слоем вскрывают, пытаясь добраться до кочерыжки. И даже имея усиленную регенерацию, которая затягивала на нём раны, а к тому же ещё и, судя по всему, уплотняла кожные покровы, Демир всё равно выглядел подопытным кроликом, из которого образцы брали всё глубже и глубже.

В то же время, янычар не выглядел измученным и загнанным в угол. Он с интересом наблюдал за действиями своих вивисекторов. Кроме того, правая рука у него зафиксирована была лишь в районе локтя, а сам он имел доступ к бумаге и грифелю для того, чтобы отвечать либо же задавать вопросы. И судя по тому, что несколько листов уже было перевёрнуто исписанными, общение у химерологов с их пациентом было налажено.

На моё появление парочка химерологов отреагировала спокойно:

— Юр, ты как раз вовремя. У нас с Хильмериком есть некоторые сомнения по пятому образцу. Рассуди нас, — попросила бабушка, обрабатывая новый образец каким-то алхимическим составом и записывая цвет реакции.

— А что вообще здесь происходит? — скромно поинтересовался я у двоих энтузиастов.

— О, мы пытаемся по образцам тканей определить, носили ли изменения нашего больного химерический характер, либо же результат является плодом исключительно магического воздействия, — академическим тоном выдал Кхимару, при этом глядя на бабушку потеплевшим взглядом. Вот уж кто-кто, а Великий Погонщик явно наслаждался временем, проводимым с бабушкой в лаборатории.

Я взглянул на образец, от которого всё ещё исходили остаточные эманации магического фона, и без раздумий вынес свой вердикт:

— Кожный покров, укреплённый магией земли, в частности металла, коим владеет ваш подопечный. И зачем была сия проверка?

По тому как заалели щёки бабушки, и та выругалась, я догадался, что сие была не проверка.

— Всё! На сегодня закончили! — скомандовала та. — Если мы уже такое проворонили, дальше любая деятельность будет больше во вред результату, чем на пользу.

Кхимару принялся отстёгивать ремни на теле янычара, а после передал ему пробирку с регенерационной алхимией. Дождавшись, пока тот выпьет её полностью и проследив, чтобы раны затянулись, он сообщил:

— Я проведу нашего подопечного и озабочусь его завтраком, чтобы восстановление велось не только на алхимии.

Великий Погонщик вышел вслед за Демиром, оставляя нас наедине. Прикинув, что бабушка с Кхимару вполне могли проработать всю ночь, я уточнил:

— Елизавета Ольгердовна, вы ещё способны на серьёзные разговоры или отложить оные, чтобы вы могли выспаться?

— Если разговоры не о конце света, то… — бабушка тут же осеклась, заметив мою кривую улыбку. — Впрочем… кому нужен этот сон. На том свете отоспимся! Пойдём в кабинет.

— Тогда уж отправьте кого-то из паучков ваших за Хильмериком. Его тема беседы тоже будет касаться.

Глава 17

Разговор императора Российской Империи с министром иностранных дел Вороновым Алексеем Фёдоровичем состоялся на следующее утро, ни свет ни заря. В кабинете Андрея Алексеевича, где ещё вчера кипели нешуточные страсти, сейчас было тихо и сумрачно: за высокими стрельчатыми окнами едва брезжил хмурый декабрьский рассвет, и снежные хлопья лениво кружились над внутренним двором Кремля. В руках у императора была ещё первая чашка кофе, когда в дверь уверенно постучали и на пороге кабинета оказался Воронов.

Алексей Фёдорович явился лично, без предварительной записи, что для него было редкостью. Всегда невозмутимый, с безупречным пробором и в наглухо застёгнутом вицмундире, он выглядел так, словно не спал всю ночь: под глазами залегли тени, но взгляд оставался цепким и решительным. В руках министр сжимал тонкую кожаную папку, которую тут же положил на край императорского стола.