Жрец Хаоса. Книга ХVII (СИ), стр. 34

Пётр, счастливый и довольный, отправился спать. Давненько у него не было таких семейных вечеров — шумных, тёплых, наполненных смехом, музыкой и запахом домашней еды. Здесь, в маленьком особнячке, где прошло его детство, он чувствовал себя не магом с опасным даром, не подопечным Имперской Службы Безопасности, а просто Петей — сыном, которого любили и ждали, другом, которого приняли как родного. Да и отцу, судя по тому, как тот смотрел на него весь вечер, было радостно: сын не посрамил фамилию, заслужил знак Чёрной Сотни и медаль, и в целом выглядел достойным продолжателем дедовской крови. Потому спать Пётр ложился с лёгким сердцем.

Но ночь не принесла ожидаемого расслабления и отдыха.

Словно в бреду, он слышал возмущённые крики. Женский голос, высокий и полный боли, бился где-то на границе сознания, точно птица о прутья клетки: «Выпусти меня, тварь! Предательница, отпусти!»

Ярость накрывала его сквозь тьму с головой. Он тонул, захлёбываясь, будто во мраке болотная жижа ненависти просачивалась сквозь открытый рот, нос, уши, пробираясь внутрь его сущности. Он чувствовал эту ненависть каждой клеточкой тела, каждой каплей крови и ничего не мог поделать. Отгородиться не выходило. Пётр пытался отбиться, пытался вынырнуть, но темнота держала крепко, не отпуская.

И чем глубже эти чувства проникали в него, тем ощутимей он слышал и другой голос. Женский. Спокойный, уверенный, с лёгкой издёвкой и едва уловимым акцентом: «Потерпи, дорогая сестрица. Недолго тебе осталось томиться в ожидании. Следующей пойдёшь в жертву. Я сперва думала Урба скормить этой ненасытной твари, но теперь думаю, что за законную властительницу Туманного Альбиона срок-то могут дать и поболее».

От крика отчаяния заложило уши, а следом послышался громогласный треск, сменившийся оглушительной тишиной. Пётр ушёл с головой в пучину ярости, ненависти, боли и отчаяния.

В себя он пришёл при свете дня. Чьи-то огромные, когтистые лапы, действовавшие на удивление бережно, растирали снег по его щекам, заставляя прийти в чувство. Пётр заморгал, пытаясь сфокусировать зрение, и увидел Павла: тот стоял над ним в медвежьем обличии, с нацепленным на себя блокиратором. К медвежьей личине друга были наспех приторочены рюкзаки с их вещами, а сам Пётр сидел в сугробе, замотанный в беличью шубу, накинутую прямиком на кальсоны. Вокруг, насколько хватало глаз, простиралось ледяное безмолвие заснеженной тайги, и лишь далеко на горизонте розовел зимний рассвет.

Состояние было такое, будто его на шиворот вывернули, кишками наружу выполоскали, а после попытались всё вернуть как было. В голове гудело, перед глазами плыли багровые круги, а во рту стоял мерзкий привкус, словно он и впрямь наглотался болотной жижи.

— Где мы? — пролепетал он, пытаясь растопить снег в пригоршне, но пальцы были ледяными, и снег даже и не думал таять в ладони.

Заметив, что друг пришёл в себя, Павел слегка трансформировал гортань, чтобы ответить членораздельно:

— Демоны его знает. Я лишь примерное направление по карте держал в сторону Байкала. Основная задача была вытащить тебя за пределы города. Вечер вроде бы нормально прошёл, а посреди ночи от тебя такой жутью и эмоциями фонить стало, что сперва Ангара ваша вскрылась с грохотом, будто нас бомбить начали, а после по всему городу начали вспыхивать беспорядки. Я, недолго думая, чтобы не оставить после нашего визита ваше Усолье в руинах, замотал тебя в шубу, сменил ипостась, накинул на себя блокиратор, чтобы хоть как-то защититься от твоих эмоций, прихватил рюкзаки и ломанулся с тобой за город.

— И сколько ты бежал?

— Шесть часов без продыху, с крейсерской скоростью бурого. Недавно Иркутск по дуге обошли.

— Твою мать… — выругался Пётр, и в этом коротком ругательстве смешались все чувства разом: страх, вина, злость на самого себя. Он представил, что сейчас творится в Усолье: перепуганные жители, переполох в управе, отец, которого среди ночи вызвали на службу и который, вернувшись домой, не нашёл сына и казённый блокиратор. — Отца теперь точно уволят со службы.

— Да-да-да, а тебя на Соловки упекут. Это я уже слышал, — отмахнулся оборотень и почесал себе бок лапой под ремнём вещмешка. — Лучше объясни, что с тобой такое произошло.

Пётр сперва раздумывал, передавать ли свой горячечный бред, а после решился. Одна голова — хорошо, а две — лучше. Он пересказал всё обстоятельно, как помнил: и возмущённые крики, и женский голос с издёвкой, явственно ожидая, что друг покрутит пальцем у виска и назовёт Усольцева свихнувшимся. Но оборотни тем и были хороши, что видели мир несколько под иным, более практичным углом.

— Говоришь, законная королева Туманного Альбиона? — Павел склонил медвежью голову набок, и в его глазах мелькнула тревога. — Нам-таки, срочно нужно в твоё имение и оттуда телеграфировать Юре.

— Ты же сам сказал…

— Я помню, что я говорил, Петя. Но ты забываешь, кто у него жена. А такие новости вполне могут повлиять на международную повесточку. Так что план такой: добираемся до любого телеграфа, телеграфируем Юре и ждём подмогу. А дальше уже начнём искать, кто это с тобой таким образом на сеансы связи выходит.

На совещание к императору я попал не ножками, как всякие уважающие себя чиновники, а порталом. Сперва к Андрею Алексеевичу попали в кабинет бабушка и Гроза Кавказа. И лишь после того, когда мои химеры-браслеты на руках у бабушки сообщили, что посторонних в кабинете нет и я могу безопасно присоединиться к обществу, я перешёл к ним порталом. Лишь после этого император приказал впустить Алексея Фёдоровича Воронова и Михаила Илларионовича Корсакова, заместителя Тенишева по Кавказскому военному округу. Кабинет императора сегодня был заполнен до отказа: карты на столе, графины с водой, стопки документов — и напряжённые, сосредоточенные лица собравшихся.

Обменявшись приветствиями, я со своей стороны передал экземпляр подписанного мирного договора со стороны Османской Империи. Документ был составлен на двух языках: русском и османском, и скреплён личной тугрой Михримах-султан, временно исполнявшей обязанности главы государства. Бумага ещё хранила лёгкий запах благовоний, которыми был пропитан дворец Топкапы, и я на мгновение вновь ощутил себя в том продымлённом коридоре, где янычар писал кровью на стене.

Андрей Алексеевич даже читать не стал, лишь уточнил:

— Всё, как мы планировали?

Получив мой кивок, он сразу же передал документ Воронову. Министр иностранных дел принял его с осторожностью, словно ядовитую змею, и, пока читал, брови его взметались всё выше. Я наблюдал за ним с интересом: обычно невозмутимое лицо главы дипломатического ведомства сегодня выдавало всю гамму эмоций: от недоверия до искреннего изумления.

— Отличие только в вире за похищение и покушение на Тенишеву. Алиса запросила десяток проклятых пегасов для разведения в имении под Казанью.

Император широко улыбнулся, не скрывая удовольствия:

— За что я всегда ценил женский ум — так это за его извращённость и изобретательность. И ведь расплатились же, когда на кону стояло низложение династии и разрыв империи на части.

Воронов к тому моменту дочитал документ и положил его перед собой, накрыв ладонями. Во взгляде у него читалась такая напряжённая работа мысли, что я невольно вспомнил бульдога, вцепившегося в кость. Челюсть его чуть выдвинулась вперёд, и он поднял глаза сперва на меня, потом на императора.

— Ну что, Алексей Фёдорович, как тебе проект соглашения, который мы на коленке состряпали с Юрием Викторовичем?

— Я бы больше не выжал, чем вы. Скорее всего, даже меньше, — пришлось признать министру. При этом взгляд Воронова прошёлся по мне с такой трепетной любовью, будто я был оголённой танцовщицей варьете, а он — юнцом, приведённым друзьями для первого познания женской любви. — Юрий Викторович, позвольте мне сказать, что у вас талант к переговорному делу и к дипломатической службе, в частности. И я бы очень настоятельно вас просил подумать о карьере в моём ведомстве, хотя бы в качестве внештатного сотрудника. Такой талант пропадает.