Шлюха, стр. 18

И каждый день одно и то же с этим вороном, каждый раз один и тот же сценарий, как и с большинством клиентов, впрочем, у них у каждого встает по-своему, каждый по-своему воображает себе серию быстрых движений и вздохов, приводящих к оргазму, сначала он снимает свое пальто, спрашивая меня, хочу ли я целоваться, хочу ли, чтобы мне полизали, и если хочу, то какие места, он просит показать ему, как широко я могу раздвинуть ноги, и сколько времени могу так оставаться, с раздвинутыми ногами, и я ему показываю, вот докуда, вас это устраивает, нет, надо раздвинуть еще чуть пошире, а потом прогнуться и откинуть голову назад и снять трусики, а потом могу ли я перевернуться на живот и повилять перед ним задом, задрав ягодицы повыше, сначала потихоньку, а потом все неистовее, не забывая стонать при каждом рывке, и тут я делаю все, что он меня просит, как можно лучше, обожаю трахаться на расстоянии, он в кресле, а я в постели, и мы оба возбуждаемся, видя, как возбуждается другой, мне нравится, что он мастурбирует, задавая свои вопросы, сначала через ткань брюк, а потом внутри, рука движется быстрыми суетливыми толчками, мне нравится, как он меня хочет, не дальше вытянутой руки, но не касаясь, хочет, чтобы повторялся жест, крик, он смотрит на меня, как смотрят фильм, блуждая глазами по экрану, своими черными глазами из-под густых белых бровей, от грудей к щели и обратно, и это было бы прекрасно, если бы он там и оставался, если бы не делал всякий раз эту глупость, не приближался бы, чтобы проникнуть в меня, придавливая мою особу своими семьюдесятью годами, ну раздвинь пошире ножки, моя милая, моя маленькая гоечка-крошечка, и я закрываю глаза от его дедовской одышки, а он ищет мои губы, ну нет, месье, вы же знаете, я не целуюсь, и никогда вас не поцелую, но, может, сделаешь это сегодня, сделаешь ради меня, я ведь прихожу сюда каждый день, я ведь хороший клиент, но, господин ворон, если я не хочу вас целовать, то как раз потому, что вы приходите каждый день, и если я вас поцелую сегодня, вам придется пообещать мне не приходить завтра, придется пообещать вообще никогда больше не приходить, и было бы хорошо, если бы он тут и кончил, пока мы торгуемся, мой поцелуй против его ухода, это было бы хорошо, если бы он не был таким упрямым, таким толстым, таким старым, но в этих бесполезных длиннотах вновь появляется Моисей на вершине горы, белые волосы развеваются по ветру, руки раскрыты, чтобы получить десять заповедей, народ-идолопоклонник и Земля обетованная, да, пока его губы прижимаются к моему лицу, меня сносит к Божьему гневу, к моему отцу, который и не подозревал, что однажды я стану шлюхой, что забью себе голову его историями и что на меня возляжет призрак Моисея, он и не подозревал, что однажды я буду ласкать себя, глядя, как ласкает себя какой-то раввин, и что бы он сделал, если бы узнал, понятия не имею, быть может, закрыл бы глаза, чтобы лучше усвоить эту мысль, чтобы лучше расслышать мучительное пророчество о своей земной жизни, откровение, что Моисей посещает шлюх, что Моисей трахает его любимую, его единственную дочурку, а потом мой отец задержался бы на его изображении в маленькой иллюстрированной Библии, которую сам мне подарил, и где Моисей держит на вытянутых руках каменные скрижали, писание небесное, за которыми видны молнии, мой отец задержался бы на его длинной седой бороде и на его взгляде, предвещающем конец света, и, разочарованный, что Бог замешан во все это, в шашни его дочери и раввина, швырнул бы книгу о стену, и десять его заповедей, разорвавшихся в вытянутых руках, рассыпались бы по полу моей комнаты.

Каждый день — лишний в этом мире юности, нужно время, чтобы понять это, чтобы принять, что мы постарели несмотря на усилия, и что наша старость — не старость, что сейчас мы ни молоды, ни стары, потому что мы уже не в жизни, а где-то в другом месте, перед зеркалом, конечно, танцуем и блудим для всякого, для удовольствия толпы, которая постарела вместе с нами и тоже забыла жить, и долго ли мне еще так танцевать и блудить, не знаю, пока зеркала не отразят мне только мое убожество шлюхи и мою неотвязную заботу об округляющемся животе, пока мне не укажут место рядом со зрителями, рядом с теми, кто требует молодости от других, и, быть может, как раз в этот момент я улыбнусь, не думая о морщинах, которые появятся от улыбки, об этих морщинах, в которых будет больше жизни, чем во всех годах моей юности, чем в этом маскараде гримасничающей и готовой к наслаждениям шлюхи, и я прожила бы счастливой этот момент избавления от своего пола, познала бы несколько минут облегчения, но потом вспомнила бы о своей матери, потому что самые прекрасные моменты неизбежно отмечены видением трупа, я бы улыбнулась тогда уголками губ книзу, и мои морщины так потянут меня вниз, что уже невозможно будет поднять глаза к небу, и в этот миг для меня останется только земля и постель, и я, как моя мать, укрою лицо одеялом, требуя забвения, я останусь немой, потому что смогу вспоминать только о своей юности, которую не сумела прожить.

И если я так хорошо знаю, что меня ждет, то, без сомнения, потому, что я уже там, в том, что меня ждет, во сне и в немоте, я уже там, где моя мать, потому что двадцать лет уже слишком много, когда ты женщина, когда ты шлюха, это начало морщин и седины, а главное, это воспоминание, что ты была когда-то без морщин и без седины, это начало перемен, и взгляды уже не задерживаются на тебе, и когда я так говорю, я думаю главным образом о мужчине моей жизни, о том единственном мужчине, который никогда не будет моим клиентом, о моем психоаналитике, о мужчине, которому я плачу́, чтобы он выслушивал пережевывание того, что я имею сказать, и, быть может, было бы лучше, если бы он меня ударил по-настоящему, отлупил кулаками, чтобы заставить умолкнуть эту речь мертвеца, которая отвратительна сама себе и которой надоело продолжаться, которая изнуряет себя, разрушая снова и снова эти все менее и менее многочисленные предметы, и у этого мужчины наверняка есть своя жена, и что ему до нее, в сущности, страдает она или нет, видя, как он склоняется к несчастью молодых шлюшек, и склоняется ли он к ней при случае, думает ли о ней, когда слушает меня, и думает ли обо мне, когда занимается с ней любовью, вот вопросы, на которые я предпочитаю не получать ответа, вопросы безумных женщин, кричащих, чтобы удостовериться, что никогда не получат на них ответа, а почему, спрашиваю я себя, а потому, что вопросы могли бы опровергнуть слова, это как раз то, что надо, скажете вы мне, поставить этих безумных лицом к непомерности того, что они говорят, ну да, может, было бы желательно, чтобы это столкновение произошло, если бы эти речи не были единственным, что у них есть, так что пусть лучше покричат еще немного, прежде чем их запрут, пусть лучше разобьют что могут, прежде чем им окончательно заткнут рот, и куда это их приведет, если позволить им изливаться в видениях конца света, никуда, конечно, никуда они не придут, но будут услышаны, а услышавшие их уже не смогут игнорировать картину, которую живописует их безумие, — чем становится жизнь, когда никто не является единственным и ничто не стоит на своем месте, когда матери оставляют своих дочерей на попечение отцов, когда люди и вещи множатся и умирают от своего слишком большого количества, и при этом ничто не меняется в устройстве мира.

В любом случае он не может видеть то, что меня убивает, не может видеть, даже если твердить ему об этом, как это я умею, твердить без остановок и вариаций, пока моя речь не превратится в гудение, в молитву, которую я обращаю к нему, чтобы изгнать то нечто, что медлит произойти меж нами, а что же в точности могло бы произойти, понятия не имею, рукопожатие длиной в целую ночь, чересчур многоустый поцелуй, а вообще-то он может только присутствовать при том, как я ложусь подле него, и держаться между мольбой и отречением, он может лишь стойко держаться ради всех тех, кто не держался так же стойко, не держался за меня, и, конечно же, он держится, но ничего другого поделать не может, или совсем чуть-чуть, только удостоверить, насколько я больна, коли говорю то, что говорю, а, собственно, о чем же я говорю неустанно, о чем идет речь день за днем, ну, быть может, я говорю о нем, о единственном мужчине, которого хотела бы иметь, и который при этом единственный, кого я не могу любить, а если я не могу его любить, то конечно по тем же причинам, которые делают из него мужчину, достойного любви, мужчину на своем месте, с женой и детьми, мужчину, для которого я дочь и который никогда не сделает со мной того, что хотели бы сделать все остальные, мужчину здорового и уравновешенного, который всегда будет лишь платным психоаналитиком, и он наверняка решил, что однажды какой-нибудь мужчина влюбится в меня, а я в него, словно это само собой разумеется, словно любовь это неизбежность, и, хочу я того или нет, этому мужчине придется встать на моем пути и посадить на своего коня, он обнимет меня, а я буду болтать ногами в воздухе, и мы поскачем к невесть какому вечному союзу, и этот мужчина, конечно, будет такой же, как он, здоровый и уравновешенный, а зачем это надо, господин психоаналитик, вы же знаете, что я не захочу этого мужчину, потому что хочу только то, чего не могу иметь, вас, например, я вас хочу, потому что никогда не буду иметь, это просто и безысходно, это безнадежно логично, желание, которое не знает другой реальности, кроме себя, вы же сами видите, что я заслуживаю смерти за это упрямство крысы, не умеющей поворачивать назад, за это упорство слепой козявки, которая в конце концов подохнет оттого, что зашла слишком далеко, сами увидите, я умру из-за этого компромисса, на который не хочу пойти, и тем хуже для всех здоровых и уравновешенных мужчин, которые меня полюбят, а главное, тем хуже для меня, если я полюблю других, и в конце концов все умрут от несовпадения наших любовей.