Шлюха, стр. 11

Так почему же я не могу высоко держать голову и, бросая дерзкий вызов клиенту, считать и пересчитывать перед ним купюры, чтобы он почувствовал, что его присутствие неуместно, чтобы дать ему понять, что никогда не унижусь до того, что читаю в его взгляде, до этой пресмыкающейся и угодливой твари, у которой сил хватает только на то, чтобы склониться и закрыть глаза, не знаю, но если я опускаю голову, то не для того ли, в самом деле, чтобы не встретиться лицом к лицу с тем, чем я стала, тоже уже не знаю, быть может, потому что все все время повторяется, потому что, бросая день за днем вызов трем тысячам мужчин, я бы только измотала себя понапрасну, потому что лучше как можно скорее уступить и склониться, чтобы покончить с нескончаемостью этой борьбы, которой я в любом случае не хочу, и разве сами они не убогие, раз платят за то, только за то, чтобы им сосали, словно шлюхи только для того и живут, чтобы опускаться на колени перед кем попало, на своем пути от постели к зеркалу и от зеркала к постели, словно это должно непременно выражаться в деньгах, ну, я тоже не знаю, потому что невозможно знать что бы то ни было, если вопросы, которые задаешь, не настоящие, если они ни к кому не обращены или, наоборот, к слишком многим людям сразу, так, может, они все-таки убогие, но это неважно, убогий тот, кто платит, или нет, они всегда будут выше тех, кто получает плату, опустив голову, не я это придумала, это закон природы, достаточно лишь понаблюдать схватку волков между собой, волков и львов, которые ничего не знают о том, что взгляды различаются в зависимости от точки зрения, они умеют только то, что им диктует инстинкт, выпячивать грудь, когда побеждают, и поджимать хвост, когда проигрывают, член или торчит, или прячется между ног, только животные умеют оставаться честными, вот это правда, а все остальное лишь шутовство и религия, то, чем себя утешают, чтобы не умереть от правды.

И эти три тысячи мужчин, исчезающие за дверью, понятия не имеют, что мне пришлось нагородить, чтобы избавиться от их присутствия, чтобы от них остались лишь их деньги, они ничего не знают о моей ненависти, потому что не подозревают о ней, потому что им охота, и только это имеет для них значение, потому что только это и надо понять, ибо жизнь, в сущности, так проста, так безнадежно легка, впрочем, им надо убегать, возвращаться к своим обязанностям, председательствовать на своих совещаниях, к своим отцовским повадкам, и порой, когда я здесь одна и ничего не происходит, я неподвижно лежу в постели, слушая звуки жизни, оживляющие дом, громыханье кастрюль в соседской кухне, журчание воды, доносящееся откуда-то снизу, слева, слушаю шум улицы и гудки на Доктор-Пенфилд и сознаю, что невозможно, чтобы меня саму не было слышно, голос кончающей женщины может проникнуть сквозь любые стены, до самого вестибюля, мой голос должен долететь до улицы, чтобы потеряться в городской какофонии, чтобы заглохнуть меж двух гудков, и, уверенная, что буду услышана кипящей вокруг жизнью, я разговариваю сама с собой, как это делают сумасшедшие, говорю обо всем и ни о чем, без остановки, чтобы между словами не было пробелов, чтобы это походило на молитву, и пусть слова налезают друг на друга, чтобы тому, что исходит не от меня, не было места, я говорю как пишу, сидя на постели перед окном с задернутыми шторами, кручусь на месте, тыкаясь взглядом в стены, в простыни, в кресло, в ночной столик, в пол, обращаюсь ко всему, что тут есть, зная, что это бессмысленно, что это ни к чему не ведет, но надо продолжать, чтобы не умереть вдруг от долгого напряженного молчания, надо говорить и говорить, а главное, не бояться повториться, хватит двух-трех мыслей, чтобы наполнить одну-единственную голову, дать направление целой жизни.

Когда я была маленькой, меня необычайно влекли к себе космос и Антарктика, Гренландия, такая выпуклая и желтая на глобусе, который подарил мне отец, признавшись по секрету, что хотел бы стать мореплавателем, чтобы жить в открытом море и плыть куда несет ветер, без забот о прокорме семьи, и, сидя на полу между стеллажами в библиотеке начальной школы и листая журналы, я плакала над этими холодными, волокнистыми, безжалостными пейзажами, я думала, что это чересчур, ну почему красота должна так далеко сторониться людей, почему она является нам только сквозь линзу телескопа или в таких областях земного шара, что надо всю жизнь тренироваться, чтобы там жить, и я видела себя то плывущей где-то в розоватой космической пыли, то в какой-нибудь бирюзовой расщелине, где двести миллионов лет назад микроорганизмы свили свое гнездо, я воображала себе маленькую планету, которая носила бы мое имя и которую я могла бы обойти вокруг за одну минуту, серую планету, покрытую крошечными кратерами, между которыми я бы выращивала розы, я представляла себе, как я еду через вечную белизну полярных областей, кутаясь в волчьи шкуры, огромные глыбы льда, кое-где оседающие летом, и что же было такого удивительного в этих краях, почему я задерживалась на них, а не на чем-нибудь другом, наверняка потому, что их цвета были несовместимы с жизнью, потому что эти места были бесплодны, вот что меня восхищало больше всего, невозможность воспроизводить себя там, невозможность увидеть там любящих друг друга мужчину и женщину, основать семью, деревню, нацию, вот что такое истинная сила, положившая предел упрямству людей расселяться и обживаться повсюду, и я хочу верить, что космос и полярные области такими и останутся, хочу верить, что бесплодие одержит верх над всем остальным, и если меня ужасают толпы, человеческое кишение и рев голосов, если я отвожу свой взгляд подальше от массовых явлений, то это, быть может, потому, что мне слишком часто повторяли, будто я всего лишь пылинка в необъятности вселенной, кучка молекул, срок жизни которой иначе как смехотворным не назовешь, искорка, которая ничего не изменит в последствиях Большого Взрыва, и, лежа в траве, считая звезды вместе с соседскими детьми, отыскивая Большую Медведицу, я, быть может, сказала себе, что если уж нужно, чтобы я была пылинкой, то, по крайней мере, я буду отдельной пылинкой, подальше от других, слипающихся в кучу пылинок, подальше от суеты, от отчаяния, когда они понимают, что всего лишь пыль, и с того самого дня, как меня впервые отправили в школу, с пустым ранцем за плечами, с тех пор, как я поняла, что в мире миллионы детей, таких же как я, плача без стеснения над восковыми карандашами, от которых остались одни ни на что не годные огрызки, потому что сотни детей их уже исписали, я знала, что теперь либо я, либо они, что не надо больше любить книги и людей, потому что их слишком много, и что я должна вырваться из этого «слишком», обратить его в ничто, потому что иначе оно может все собой заполонить и заставить кого-то, сама не знаю кого, забыть про меня, видите, я всегда первая готова сделать это, уйти и забыть, и я никому не позволю пригвоздить меня к постели, никогда в жизни, и я не собираюсь говорить вам о своей матери, успокойтесь, у меня к этому больше нет никакой охоты, я уже далеко от ее мира снов и постелей, теперь мне надо догнать моего отца в его хождении взад-вперед между работой и домом, чтобы удостовериться, что он вполне то, что есть, что он той же породы, что и остальные, те, над которыми я насмехаюсь, перемигиваясь со своими приятельницами за столиком.

Мой отец верующий, ходит в церковь и припутывает Бога ко всему, ему всегда есть дело до людской злобы, впрочем, его это никогда не утомляет, но всякий раз удивляет, вернее, он делает вид, будто удивляется, но я-то знаю, что он всегда начеку, что слышит он только дурные новости по телевизору и в газетах, мировые катаклизмы пробуждают в нем словоохотливость, и он меня утомляет, потому что повторяется, несет ерунду, да и вообще разговоры о войне меня не интересуют, это слишком большая тема, слишком далекая от моего белья от Лежаби, война меня не интересует, кроме дымящихся под африканским небом груд трупов, которые я видела в репортаже о Руанде, сотни тысяч изрубленных тесаками тел на сорокаградусной жаре, такое не забыть, даже мне, забывающей все, и трупы в той стране уже нельзя назвать трупами, так быстро они разлагаются, так сильна природа в том краю, что возвращает себе все, грибы растут прямо на глазах, а дерьмо превращается в цветок, это и есть закон джунглей, жизнь берет свое, и запах тоже, красная кровь на черной коже, это буйство красок как у фовистов, эта бойня в стране холеры и мачете, я не могу этого понять, я, телка, которую заботит только фигура, которая наводит красоту перед завтраком, и потом, политика и все такое, это не самые доступные темы для такого отца, как мой, это слишком сложно и требует усилий, надо уметь забывать о Боге на то время, пока внимательно всматриваешься в мир, а главное, мой отец хочет верить, что все люди, и черные, и белые, заражены властолюбием, эгоистичны и бессердечны, ему нравится думать, что мы живем под игом зла и чего-то там еще, что жизнь на этом свете никогда не будет просто жизнью, но испытанием, жестокой борьбой против тысяч пороков, которые надо изобличить, да, надо больше страдать, иначе мысль о рае будет не так привлекательна, и чем больше страдаешь, тем лучше доказываешь глупость других людей и их грязных желаний, а чем больше страдаешь от глупости, тем возможнее становится рай, и зачем нам половые органы, если мы так ими пользуемся, половые органы, за которые приходится расплачиваться вечной мукой, гореть заживо, гореть подобно тому, как я падаю, бесконечно, тело возрождается прямо в огне, чтобы гореть снова, вот она, настоящая мука, кожа остается девственной, поскольку не несет следов вчерашнего ожога, и ты падаешь в этот вечный костер, и уже не можешь выбраться, и беспрестанно умираешь, но никогда до конца.